Госпожа Рейнхольм смерила меня тяжёлым взглядом, но затем выражение её лица смягчилось.

— Не мелите ерунды, дорогой Амадей, — с напускной суровостью ответствовала хозяйка дома. — Вы сами предельно разборчивы в связях и не слишком-то нуждаетесь в обществе себе подобных, не так ли?

— Вы правы, но…

— Не нужно разыгрывать удивление, — осекла меня Аделаида. — Уверена, вы давным-давно догадались, что я имею некоторое отношение к вашей профессии. Тогда вам не нужно объяснять, почему я предпочитаю покой и затворничество бурному общественному подобию жизни. Моя настоящая жизнь — как и ваша — совсем в другом месте. За это и выпьем!

Я молча поддержал тост, ибо возразить мне было решительно нечего. Госпожа Рейнхольм читала в моём сердце как в распахнутой книге — или просто мы с нею так похожи?

— Ежели вы хотели узнать, живёт ли кто ещё в особняке, помимо меня и Фриды, — отхлебнув эля, продолжила Аделаида, — то так бы и спросили. Я ведь говорила, что в этом доме лишние светские ужимки ни к чему.

— Признаюсь, нелегко вот так сразу перестроиться, — улыбнулся я. — Привычка — вторая натура.

— Привыкайте, дорогой Амадей, привыкайте, — многозначительно добавила хозяйка дома. — Это в ваших же интересах. Так вот, — вернулась она к прежнему вопросу, — иногда меня навещает племянница. В данный момент она как раз гостит в Тотервальде, так что, уверена, вы скоро познакомитесь. Белинда прекрасно воспитана, её скромность уступает лишь её красоте. К тому же она талантливая сновидица. Думаю, вы отлично поладите.

Я подавился тостом и вынужден был покинуть стол, чтобы прокашляться. Если бы старушка лицезрела свою «скромную» племянницу в моём сегодняшнем сне — бедняжку хватил бы удар. Не ожидал от могущественной и загадочной Матери такой близорукости по отношению к собственной родственнице. Что ж, на каждого сновидца найдётся свой страж.

Я вернулся за стол. Аделаида строго оглядела меня и назидательно посоветовала:

— Чаще запивайте пищу, мой дорогой, не хватало ещё, чтобы вы скончались от пшеничного тоста за моим столом.

Я, признаться, так и не понял, пеклась хозяйка дома обо мне или о чистоте собственной столовой.

После мы пили чай в кабинете госпожи Рейнхольм, что расположился под самой крышей одной из башен особняка. Стрельчатое окно в стилистике пылающей готики сразу обращало на себя внимание. Орнамент в форме языков пламени в сочетании с витражной композицией пожара надолго приковал к себе мой взгляд. Окно выходило как раз на запад, и лучи закатного солнца, смешиваясь с архитектурным шедевром, творили подлинное волшебство. Пламя жило, играло, плясало, озаряя пространство кабинета. Ему вторило отражение на полу. Оба источника пламени, чудилось, слились в единый бушующий пожар — завораживающий и безопасный для наблюдателя. Я с головой утонул в этой фантасмагории и очнулся лишь под дребезжащий смех Аделаиды.

— Теперь и ваше сердце принадлежит Тотервальду, — загадочно проскрипела хозяйка дома. — Вы ещё спрашивали, не скучно ли мне здесь одной… Пожалуй, лучшего ответа не сыскать. Знаете, дорогой Амадей, я могу сидеть здесь часами, созерцая пляску огня. Она меня успокаивает и в некоторой степени примиряет с собственной судьбой.

Повеяло чем-то древним, чужим и до того леденяще-тоскливым, что даже танцующие языки пламени не могли заглушить это чувство. Я поёжился и пригубил ещё горячий чай.

— Почему вас называют Матерью? — задал я давно мучающий меня вопрос, чтобы хоть как-то разогнать гнетущую атмосферу.

Аделаида, будто не расслышав вопроса, замерла в кресле с отсутствующим взглядом. Я уже стал беспокоиться, как вдруг она заговорила — тихо, с едва прорывающейся хрипотцой.

— Потому что все они — мои дети, каждого я люблю, о каждом пекусь. Они все здесь, — Аделаида дотронулась до медальона в центре груди, — всех я чувствую, всех вижу так же отчётливо, как сейчас вас: их чаянья, заботы, страхи, радости… Вместе с ними я радуюсь и ликую, печалюсь и страдаю, прихожу в ярость или впадаю в уныние. А когда кто-либо уходит, — она возвела глаза наверх, — моё сердце разрывается от утраты. Признайтесь, дорогой Амадей, — хозяйка дома лукаво, но с затаённой грустью посмотрела на меня, — вы едва ли рассчитывали застать здесь такое тщедушное существо, как я. Властную жестокосердную мегеру, паучиху-интриганку — да кого угодно, только не выжившую из ума старуху, которая твердит о любви к нищим, убийцам и продажным девкам.

— Откровенно говоря, я вообще плохо представлял себе образ серой королевы Цвейта, — я ковырнул вилкой кусочек шоколадного пудинга. — Если сложить всё, что о вас судачат, получится эдакое чудовище Франкенштейна — уродливое, противоречивое и совершенно нежизнеспособное.

— Человек всегда пытается втиснуть непонятное в привычные для себя рамки, — снисходительно заметила госпожа Рейнхольм, — это, знаете ли, спасает от страха неизвестности. Не нужно осуждать людей за их ограниченность, дорогой Амадей, кто-то ведь должен поддерживать устойчивость этого мира, чтобы таким, как мы с вами, было куда вернуться после ночных странствий.

Я усмехнулся, вспомнив философские сентенции телепата.

— Знаете, это впервые, когда подобного рода разговоры не вызывают у меня чувства досадной неловкости.

— Погостите ещё немного в Тотервальде — сами станете сбрендившим философом, — хихикнула Аделаида.

— Упаси Древние! — отшатнулся я в притворном ужасе. — Кстати, о цели моего приезда…

— О нет, — остановила меня жестом хозяйка дома. — Не позволю вам испортить такой прекрасный день деловыми пустяками. Они меня утомляют сверх всякой меры. А я и так позволила себе поддаться мечтательной меланхолии в вашем обществе.

— Прискорбно, что я так влияю на вас.

— Это комплимент, дорогой Амадей, — стрельнула глазами хозяйка дома. — Найдите Белинду и прогуляйтесь по парку, здешний горный воздух весьма благоприятен для расшалившихся нервов. А завтра на свежую голову обсудим наше маленькое дельце. Вы ведь никуда не торопитесь?

Хороший вопрос, на который я бы и сам не прочь получить ответ. Насторожила утвердительная интонация, с которой Аделаида произнесла его, будто моё длительное пребывание в особняке — дело решённое и не требующее обсуждений.

— Благодарю за чудесный завтрак и не менее чарующую компанию, — поднялся я из-за стола. — Пожалуй, воспользуюсь вашим предложением и разомну ноги.

— Бессовестный льстец, — отмахнулась хозяйка дома, но было видно, что комплимент ей приятен. — Ступайте, молодая кровь требует движения, от этого она становится ещё слаще.

Я не придал значения последней фразе госпожи Рейнхольм, списав её на эксцентричное чувство юмора пожилой сновидицы. Кто знает, просиди я сам в этой глуши столько лет, не стал бы похож на сбрендившего угрюмого старикашку, с серьёзным лицом отпускающего сальные шуточки?

Уже разворачиваясь, я боковым зрением уловил странное движение, будто госпожа Рейнхольм плотоядно облизнулась. Перед глазами встала приснопамятная старуха из сна: пунцовый язык, больше смахивающий на упитанного слизня, то и дело вываливался из приоткрытого рта. Я вздрогнул, усилием воли отогнал тошнотворный образ и поспешно вышел из кабинета.

* * *

У покоев меня поджидал сюрприз в образе госпожи Белинды. Роскошное вечернее платье с глубоким декольте хоть и было мало уместным в этой обстановке, всё же приковывало взгляд к выдающимся формам гетеры. Собранные в высокую причёску волосы открывали длинную шею, подчёркнутую элегантным колье из насыщенно-синих сапфиров в белом золоте. Всё это великолепие дополнял вечерний макияж — яркий, но не вызывающий.

Я внутренне собрался, приготовившись отражать очередные попытки гетеры склонить меня к любовным утехам, однако выражение её лица ввело меня в недоумение. Белинда кусала губы, теребила манжеты и то и дело бросала тревожные взгляды мне за спину.

— Нам нужно поговорить, — пролепетала она и, едва я распахнул дверь, влетела в комнату.

Задвинула защёлку, но так и осталась стоять у двери, дожидаясь, пока я усядусь в кресло. На лице гетеры проступал лихорадочный румянец, а в глазах колыхалось беспокойство. Полноте, та ли это женщина, что накануне ночью, не терзаясь сомнениями, вскочила на меня подобно заправской наезднице?

— Госпожа Белинда, я весь внимание, — сгорая от любопытства, начал я беседу.

— Вам нужно покинуть Тотервальд, — срывающимся голосом произнесла гетера. — Немедленно!

Вот так поворот!

— Позвольте узнать, с чем связано это, надо полагать, требование? — поднял я брови.

— Вам грозит опасность, — выпучив глаза, громко зашептала Белинда, — неужели не видите⁈

Играет чертовски убедительно, усмехнулся я.

— И кто же, с вашего позволения, угрожает мне в поместье вашей тётушки?

— Она мне не тётка! — выпалила гетера, но тут же испуганно зажала ладонью рот. Оглянулась на дверь и, помедлив, продолжила дрожащим от волнения голосом: — Вы представить себе не можете, кто она такая! Она чудовище! Самая настоящая тварь из Бездны!

Подобное заявление племянницы госпожи Рейнхольм порядком обескуражило меня. Признаюсь, я начал опасаться за её душевное самочувствие.

— Дорогая Белинда, вам не дурно? — Я поднялся навстречу гетере.

— Не подходите! — взвизгнула та и отступила назад, уткнувшись спиной в дверь. — Если старуха узнает, что я к вам приходила, она меня убьёт!