— Как же ты хорошо вяжешь… Знаешь, пояса из собачьей шерсти помогают от радикулита.

Ольга одергивает изжелта-серый свитер, украшенный замысловатыми косами. Она вязала его почти месяц, — а вот на шарфик ушла всего пара дней. И ей совсем не нравится думать о том, к чему ведет мама.

Носить этот свитер ей тоже не нравится, но ничего теплее у нее просто нет. Это ее белый флаг. Он появился, потому что копить особые нитки больше не нужно: теперь некому отправлять Послания. Свитер — тоже Послание, рассказанная самой себе история о том, как Ольга осталась одна. Янка никогда не вернется с материка, Фильку не выпустят из дома. Больше незачем чесать линяющих дворняг, мыть воняющие псиной клочья шерсти, прясть, не сделав толком уроки, пока глаза не начнут слипаться, вязать хитроумные узлы, сверяясь с мятым тетрадным листком. Этот свитер — доказательство того, что игры кончились.

— Я вот думаю: если бы ты связала несколько штучек, я бы, наверное, смогла продать их в больнице, — почти жалобно говорит мама, и Ольга яростно мотает головой.

(…блестящие клыки аккуратно смыкаются на рукаве Голодного Мальчика. Куда он его тянет, думает Ольга. Думает лениво, мимоходом, чтобы вдруг не понять. Сильные лапы упираются в сахарно блестящий песок, и Голодный Мальчик бледнеет от страха…)

С пугающей ясностью Ольга понимает, что некоторые вещи делать нельзя. Не потому, что будут ругать, не потому, что это глупо или даже опасно: просто — нельзя. И продавать стариканам из маминой больницы шерстяные пояса, связанные из особых ниток, — одна из таких вещей.

Мама хмурится, собираясь что-то сказать, и Ольга трясет головой так, что щелкают шейные позвонки.

— Ты бы хоть подумала, — обижается мама. — Вышли бы неплохие деньги. Твои, между прочим…

— Я не могу, — говорит Ольга и широко раскрывает глаза. — У меня нитки кончились.

— Так наделай еще… Все равно с собаками не расстаешься.

— Не могу. Я не смогу начесать, — Ольга раскрывает веки так широко, что глазные яблоки кажутся совсем голыми и уязвимыми. По ним скользит мертвящий холодок. — Представляешь, мам, мне собаки вообще больше не нравятся! Терпеть их не могу, они слюнявые и псиной воняют!

Мама качает головой, чуть поджимая губы; ее взгляд случайно падает на коробку с макаронами, и глаза начинают блестеть.

(…Дверь в квартиру бабы Нины приоткрыта. Документы и деньги лежат в тумбочке. Лоснящееся на локтях пальто, пропахшее звездочкой, дохлой вороной свисает с вешалки. Мама, стоя у телефона рядом с просиженным креслом, звонит и звонит — в больницу, в милицию, в морг, — и с каждым звонком ее глаза блестят все сильнее, а потом по щекам протягиваются мокрые дорожки, и мама, опустив трубку, закрывает лицо ладонями…)