Дядя Юра, выжидательно наблюдавший за ней, пошевелился.
— Ну, хватит дурака валять, — произнес он все тем же пугающе нормальным голосом. — Отпусти меня немедленно. Тебе же лучше будет…
— Тебе же лучше будет, — с напором повторил дядя Юра. Ольга расхохоталась, откинув голову; поймала на себе взгляд дочери — и смех оборвался. Восторженный, хищный, кусачий взгляд. Дядя Юра засопел и принялся вертеть запястьями.
— Пожалеешь… — пробормотал он.
— Уже жалею, — буркнула Ольга. — Не надо было к нам лезть…
— Чего он вообще приперся?! — шепотом воскликнула Полинка.
Ольга покачала головой. Горло свело спазмом.
— Боже… мама… — пробормотала она и уткнулась лицом в ладони.
* * *
…В один из осенних дней, когда туман оставляет в носоглотке горьковатую пленку с лекарственным привкусом, и от промозглого холода не помогает даже колючий свитер с высоким горлом, Ольга приходит домой с художки и застает маму плачущей над коробкой макарон. Впервые с тех пор, как они перестали ходить на Коги, Ольге становится по-настоящему страшно. Мама часто всхлипывает по ночам, когда думает, что ее не слышно. Из-за работы, денег, проверок инспектора из детской комнаты милиции… Раньше она была не такая. Это из-за жениха, этого козла, который взял и исчез почти четыре года назад, в то самое лето. Мама ничего не говорила — но Ольга видела, что в ней что-то сломалось. Как будто разбился грифель в карандаше — его можно поточить, и будет казаться, что все в порядке, но стоит чуть надавить — и обломок стержня вывалится, выворачивая за собой тонкие розоватые щепки…