ДетективыС ключом на шеестр 237
Светлый фон
(…Дверь в квартиру бабы Нины приоткрыта. Документы и деньги лежат в тумбочке. Лоснящееся на локтях пальто, пропахшее звездочкой, дохлой вороной свисает с вешалки. Мама, стоя у телефона рядом с просиженным креслом, звонит и звонит — в больницу, в милицию, в морг, — и с каждым звонком ее глаза блестят все сильнее, а потом по щекам протягиваются мокрые дорожки, и мама, опустив трубку, закрывает лицо ладонями…)

— Я могла бы просто вязать, — говорит Ольга. — Шарфы с шапками.

— Да кто их купит, — горько усмехается мама. — Да и пряжу не достать…

— Тогда я работать пойду.

Мама пожимает плечами, и Ольга упрямо наклоняет голову:

— Мне уже четырнадцать, мне можно!

— Посмотрим, — сухо говорит мама, и Ольга, сердито дернув носом, идет сливать воду с коммерческих макарон. Они едят их с остатками крошечной утки-чирка, подаренной маме мужем одной из пациенток. Обсасывая тонкие косточки, Ольга думает, что если бы пояса из собачьей шерсти можно было продавать, они могли бы иногда покупать мясо на рынке.

Оставшиеся макароны она доедает, посыпав сахаром, на завтрак, ожидая звона колокольчика за окном. А когда мусорка приезжает — бежит, едва накинув куртку на плечи, выкидывать оставшиеся собачьи нитки.

* * *

Несколько дней между Ольгой и мамой висит напряженное молчание. Каждый вечер Ольга просматривает последнюю страницу «Советского Нефтяника» — там, в самом низу, печатают объявления о работе. Ольга обводит бледным карандашным овалом те, что кажутся ей по зубам. После школы она обходит почту, три магазина (один из них — тот самый коммерческий) и несколько контор, в которых требуется уборщица, но везде с Ольгой перестают разговаривать, едва узнав, сколько ей лет. В последней конторе, набитой потрошеными компьютерами и пыльными мониторами, она врет, что ей шестнадцать. Уже кажется, что подпирающий спиной сейф коротенький дядя с задумчиво-оценивающим взглядом сейчас вручит ей швабру и пачку денег. Но тут в кабинет, грохоча сапогами на шпильках, входит мымра в сверкающих изумрудных лосинах и промокшей под дождем шубе, и дядя с грустной миной, но как-то излишне суетливо говорит Ольге, что место уже занято.

Это становится последней каплей. Корчась от унижения, Ольга рассказывает маме об отказах. На задумчивом дядьке мама начинает хмуриться, и рассказ о мымре в лосинах, которая помешала, когда дело уже почти выгорело, вызывает у нее странное, неприятно тревожащее облегчение. Подперев щеку ладонью, мама грустно смотрит, как Ольга шипит и плюется от ярости.

— Мы же хотели, чтобы ты пошла в художественное училище, — напоминает она. — Если сейчас бросишь — не поступишь…