…ходит кто-то, запертый в клетку. Ходит, размышляя, как выбраться. Так он ходил по камере в тюрьме — ходил, пока не умер или не нашел выход, а снаружи вдоль забора с колючей проволокой заливались тоскливым лаем собаки, обученные ловить беглецов и отводить их назад…

Филипп думает о собаках, о том, как хватают за рукав беглеца, сумевшего вырваться в мир людей. Кто-то должен открыть им. Кто-то должен отпереть ворота, чтобы они могли затащить преступника обратно в тюрьму, думает Филипп, и волосы на его голове поднимаются, как от электричества.

Он представляет, как беззвучно вытаскивает ключ из замочной скважины и возвращается в постель. Он представляет самого себя, тихо похрапывающего под одеялом, а его руки тем временем поворачивают ключ. Язычок замка выходит из паза, и его тихий металлический щелчок что-то сдвигает в голове Филиппа.

Дверь за спиной плавно закрывается. Филипп мельком видит у письменного стола размытую тень, резко отдергивает голову, как от удара, и опускает глаза. Пальцы его босых ног, толстые и белые, как рыбье брюхо, поджимаются на холодном полу. Один ноготь растет криво. Филипп сосредотачивает на нем все свое внимание, чтобы даже краем глаза не увидеть то, что расхаживает по кабинету.

— Расскажи про собак, пап, — просит он. Тень молчит, и Филипп уточняет: — Если мне, например, надо, чтобы собака отвела кое-кого… ну… туда.

— Ты уже знаешь, — отвечает тень. Голос у нее негромкий и чуть насмешливый. Голос так похож на папин, что Филипп едва удерживается, чтобы не взглянуть.

— Да, но ведь надо говорить что-то, правильно? Или там костер особый зажечь, я не знаю…

— Ты знаешь все, что надо.

То, что притворяется его отцом, меряет кабинет неторопливыми шагами; Филипп не может заставить себя посмотреть, но и без того знает, что руки у него сцеплены за спиной, на носу поблескивают очки, а лоб исчерчен морщинами, которые становятся глубже, когда оно подбирает понятные Филиппу слова. Оно расхаживает из угла в угол, и каждый раз, когда оно поворачивает, Филиппа обдает запахом пыльных перьев. Под звук его шагов хорошо думать. Главное — не смотреть. Не поднимать глаз.

Спустя какое-то время, сыпучее и едкое, как известь, Филипп запирается в туалете. При свете слабой лампочки он вывязывает коротенькое Послание из мотка ниток, который держит в кармане домашних штанов, и, прихватив ножницы, возвращается в постель. Высунув от напряжения язык, он запускает руку в щель между стеной и кроватью и нашаривает грязную футболку. Деревянный остов обдирает руку, оставляя на предплечье прозрачные ошметки сорванной кожи. Филипп рассеянно скусывает их; стараясь не щелкать лезвиями ножниц, аккуратно вырезает из футболки полосу, испачканную кровью, и сует лоскут под подушку, где уже лежит Послание. Он думает, что так и пролежит, задыхаясь от вони протухшей крови и слушая, как папа расхаживает по кабинету, — но засыпает почти мгновенно. Ему снятся обожающие, лишенные сомнений карие глаза и добрые мокрые носы, тычущие в ладонь.