— Идиот, — с болью, от которой перехватывало горло, выговорил он. — Что же ты натворил, придурок несчастный…

* * *

…Филька почти сразу уходит, пробормотав что-то про бабушку, а Яна играет в ножички, пока теть Аня не загоняет Ольгу ужинать. Только тогда Яна идет домой. Она не знает, сколько времени и вернулись ли папа с теть Светой с работы, да это и не важно. Запястье ноет от тысячи бросков. Коленки гудят от ползанья на корточках. Она так и не сказала Ольге, что Пионер приходил к папе, и тот теперь думает, что это она… Она побоялась. Побоялась, что Ольга вскинет подбородок, дернет носом и окинет ее задумчивым, прикидывающим возможности взглядом.

Яна идет как можно медленнее, но все-таки вскоре оказывается в своем дворе. В своем подъезде. Она долго стоит под дверью квартиры, засунув руку за пазуху и сжимая в кулаке ключ, не в силах решиться снять его с шеи и всунуть в замочную скважину. Невозможно ни вернуться домой, ни уйти. Она стоит, пока на пятом этаже не хлопает дверь. По лестнице рассыпается счастливое тявканье. Слышен дробный стук коготков и следом — быстрые, бодрые шаги.

У Яны только несколько секунд, чтобы заскочить в квартиру или выбежать из подъезда. Нельзя, чтобы ее здесь увидели. Нельзя, чтобы кто-то догадался, что она боится идти домой. Это все равно что наябедничать.

Белая лайка с тугим хвостом-баранкой и улыбкой во всю пасть мимоходом тычется мокрым носом в Янину ладонь и уносится вниз по лестнице. Уже различимо глухое шипение, в котором угадывается мелодия «Танца троллей»: хозяин лайки насвистывает уголком губ. Ключ входит в скважину плавно и ловко, как по маслу, и заедающий замок открывается с легчайшим щелчком. Яна проскальзывает в квартиру, беззвучно закрывает дверь и приваливается к ней спиной. Перед закрытыми глазами плывут черно-красные пятна, и сердце бухает в груди тяжело, как гиря.

Замок защелкивается с оглушительным треском. Раздраженные голоса на кухне замолкают. Яна стоит в коридоре, вдыхая запахи табачного дыма, жареного лука, горячего смальца и еще странный, незнакомый запашок, который кажется съедобным, почти вкусным, — и в то же время отвратительно похож на запах застарелого пота. Из кухни никто не выходит, и она рискует пройти вглубь квартиры. Переодеться. Вымыть руки. Мимолетный взгляд на вешалку: ремень висит на месте, почти незаметный среди полотенец. Это ничего не значит — ей могут велеть принести его или саму оттащить в ванную — но пока, похоже, пороть не собираются. Минут двадцать она сидит на унитазе, болтая ногами, со старым номером «Вокруг света» на коленках, но не может прочесть ни строчки, поглощенная попытками разобрать ледяные реплики теть Светы. В конце концов становится ясно, что время истекло. Прятаться больше нельзя, и лучше не досиживать до момента, когда папе или теть Свете понадобится в туалет.