Как во сне, Яна боком протискивается на кухню. Папа с сигаретой и журналом. Теть Света с кружкой чая и книжкой. Папа даже не поворачивает головы, словно не было сегодняшнего разговора, как будто Яны вообще не существует. Теть Света отпихивает чай, подходит к плите и наваливает тарелку макарон по-флотски. Грохает посуду на стол; рядом со звоном падает вилка. Яна покорно садится на свое место. Тарелка полная. С горкой. Макароны остыли, на темных крошках фарша виден белый налет застывшего жира. Запах жареного лука и пота пропитывает воздух. К горлу подкатывает, и Яна давится с такой силой, что из глаз брызгают слезы. Она не сможет проглотить ни макаронины…

Яна набрасывается на тарелку, как волк, и глотает, не жуя. В макаронах то и дело попадаются какие-то мерзкие темные зернышки, маленькие и длинные; из любопытства она раскусывает одно. По языку расползается мятная горечь, и ужасный потный запах бьет в небо с такой силой, что несколько секунд кажется: на этот раз спазм в горле не одолеть. Потом все возвращается к обычному, терпимому уровню тошноты, и Яна снова принимается глотать. Макароны слипаются в желудке в тяжелый холодный комок, но если она остановится — продолжить уже не сможет, и она кидает макароны в рот, как лопатой, снова и снова, больше не обращая внимания на спазмы в горле и слезы, ручьями льющиеся по щекам.

— Ты смотри, какой аппетит нагуляла, — говорит теть Света, когда Яна запихивает в рот последнюю вилку, и забирает у нее тарелку. Сама относит ее в раковину. Яна срывается со стула, бежит следом, но теть Света включает воду, намыливает тряпку и принимается за посуду. Яну мечется вокруг, подсовываясь то с одной стороны, то с другой, и ее все сильнее охватывает странное чувство нереальности. Как будто она махнула по пальцу лезвием бритвы, — но крови еще не видно, и ни капельки не больно, и кажется, что если схватиться за рану и держать ее крепко-крепко, то все можно будет отменить. Яна пытается ухватить ложку, покрытую толстой коркой жира, белого и мертвого, как края пореза, из которого еще не хлынула кровь. Теть Света отмахивается локтем.

— Иди отсюда, — говорит она. — У тебя еще дел полно.

Яна застывает; теть Света выхватывает грязную ложку из ее руки и принимается яростно тереть тряпкой.

— Иди, собирай шмотки, — говорит она. — Мы больше не хотим, чтобы ты здесь жила.

* * *

Она сидит на краешке своего кресла-кровати в большой комнате, положив руки на колени. Во рту стоит вкус рвоты, отдающей потом, жиром и жареным луком. Широко раскрытыми глазами Яна смотрит в темноту, пересеченную мандариновой полоской света из прихожей. Она думает, думает изо всех сил.