Неловким, негнущимся пальцем он потыкал в экран. Послышались длинные гудки вызова. Чуть настороженный мужской голос.

— Привет, Шерлок, — с натужной вальяжностью сказал папа. — …А что, Пионером больше нравится? Ладно, извини… Помнишь, ты все маньяка мечтал поймать на пару с той журналисточкой? Еще интересно? Ну так приезжай, забирай… Да вот так! — послушав еще секунду, он нажал на отбой, отложил телефон и принялся брезгливо тереть руку об штанину. — Скоро приедет, — сказал он. — С него все началось, с озера этого дурацкого, — Ольга побледнела и сделалась прямой, как палка. — Сам пусть и расхлебывает…

Яна кивнула. С него все началось… Она вдруг вспомнила, что с того вечера, когда она впервые услышала про Коги, начались не только убийства, и поняла, что все еще совсем не закончено. У дядь Юры не было собственной истории. Он сам был частью истории Голодного Мальчика. Он был поглощен им задолго до того, как попал на Коги во второй и последний раз…

Яна, не моргая, смотрела на изуродованные временем и людьми, но все еще живые сопки, подернутые сумерками. Ужасающее, радостное, ужасающе радостное предчувствие: вскоре придется перейти дорогу за домом — и пойти по тропе, петляющей сквозь стланики, через перину мари, по вылизанным штормами склонам, сквозь горько-сладкий ветер, бьющий в лицо. Озеро, круглое и черное, как зрачок, и в нем — плоские куски холодного, тяжелого неба…

Далеко-далеко, в коридоре, оставшемся за миллион километров, за серой завесью тумана, тихо заскулил дядь Юра. Губы Яны раскрылись; она дотронулась до трубочки, спрятанной под футболкой, и под тканью проступили ее продолговатые очертания. Глаза закололо, будто ветер уже бросал в них кварцевый песок. Яна крепко сжала веки, а когда снова распахнула глаза — фокус ее зрения сместился. Теперь она смотрела в толщу оконного стекла — и впервые за все эти годы не хотела отвернуться. Волосы ее отражения потемнели. Зрачки становились все шире, заполняя радужку. То, что плавало в оконном стекле, хотело есть. Оно очень, очень проголодалось и уже почти не могло ждать…

Ольга двумя грубыми рывками задернула шторы, и Яна заморгала.

— Нам придется, — тихо сказала она. Папа нахмурился, и она с досадой прикусила губу, но все-таки повторила: — Нам придется. Мы не сможем всю жизнь уворачиваться от зеркал…

Ольга раздраженно шмыгнула, задрала подбородок, блуждая взглядом по кухне. В прихожей снова захныкал дядь Юра, позвал жалобно: «Сань… Послушай, Сань…», — и папа, кряхтя, принялся разминать очередную сигарету. Ольга закатила глаза и вдруг просветлела, заметив початую бутылку коньяка на холодильнике. Не спрашивая, грохнула ее на стол. Папа молча поморщился. Ольга с сомнением посмотрела на него и повернулась к Яне: