Внутри почти пусто; лишь на дальнем диванчике сидят несколько мам с совсем маленькими, да плавает в полукруглом окошке регистратуры суровое лицо с синими веками и кирпичными щеками. Яна понимает, что должна подойти к этому зеленовато-ледяному, мертвенно светящемуся окошку и попросить — талончик? Медкарту? Она не представляет. На нее наорут, что пришла без родителей, а сама не знает, что делать. Яна стоит столбом посреди холла; осы доедают ее, но она не смеет чесаться на глазах у этого строгого врача, поглядывающего на нее из-за стекла.

За спиной грохает дверь; Яна слышит легкие шаги, и больничный запах отступает перед нежным ароматом духов. «Ну что ж ты встал на дороге, мальчик», — говорит ласковый голос, и рука с ярко-красными ногтями мягко прикасается к плечу, отодвигая Яну в сторону. Она оборачивает залитое слезами лицо, и женщина в светлом плаще, красивая, как в кино, насмешливо улыбается.

— Ну и чего мы ревем? — спрашивает она. — Уколов боимся?

С отчаянной решимостью Яна задирает рукава и сует руки-сосиски прямо ей под нос.

— Господи боже! — восклицает женщина, отшатываясь, и бессознательно проводит ладонью по поле плаща. — Стой здесь, никуда не уходи!

Цокая каблуками, она подходит к регистратуре, и Яна навостряет уши. «Краснуха… — слышит она. — Корь… карантин… дочка той, ну, которая в экспедиции погибла… Нигдеева, да. Две? Кажется, Лиза… да посмотрите вы год рождения!.. Конечно, бокс, вы еще думаете?».

Она разворачивается с медкартой и ключом в руках и бросает:

— Иди за мной.

Они спешат длинным коридором с темно-зелеными стенами мимо кабинетов, таблички на которых Яне ни о чем не говорят, — из врачей она знает только терапевта и хирурга, к которому ходила в шесть лет, когда ушибла коленку так, что две недели хромала. Добравшись почти до конца, они останавливаются у двойных белых дверей с узкими и мутными стеклянными вставками. «Стерильный бокс N2», — написано на большой черной табличке. Женщина в плаще отпирает двери и пропускает Яну вперед.

Она озирается. Бокс довольно большой, но в нем нет ничего, кроме пустого коричневого стола, заляпанной краской табуретки и маленькой кушетки, обитой дерматином.

— Посиди здесь, врач скоро придет, — говорит женщина в плаще и выходит, прикрыв за собой дверь. Яна тут же принимается чесаться — и застывает, услышав, как в замке проворачивается ключ.

Только теперь до Яны доходит, что она, наверное, заразная. Может, даже лишайная. Все ведь знают, что бродячих собак гладить нельзя. А эта красивая женщина трогала ее за плечо и теперь тоже может заболеть. Яна бессильно опускается на кушетку, поскуливая от стыда. Ногти дерут руки, ляжки, спину, царапают шею. Она не может остановиться.