* * *

Она просыпается рано, намного раньше, чем можно, и какое-то время лежит с закрытыми глазами, почесываясь и прислушиваясь к шуму воды и папиному похрапыванию. Потом дверь в ванную хлопает; быстрые шаги — теть Света пошла на кухню. Папа всхрапывает, стонет и начинает ворочаться.

Яна притворяется спящей. Это трудно: страшно хочется почесаться и в туалет. Наконец папа выбирается из кровати и, кашляя, выходит из комнаты. Яна сладострастно скребет руки и плечи, изнывая от непривычности собственной, до последнего шрамика знакомой кожи, пока не слышит водопадный грохот сливного бачка и почти сразу — плеск воды в ванной и тюленье фырканье. Она выползает из-под одеяла, натягивает поверх ночнушки халат и, не открыв толком глаз, продолжая почесываться, бредет в туалет. Застиранный до невесомой нежности халат за ночь оброс колючей собачьей шерстью. Прикосновение ткани кусает, как новый свитер, напяленный на голое тело. Пальцы становятся влажными, и она в испуге вытягивает руки перед собой. Каемки ногтей стали черными от крови. Похолодев, она проводит кончиками пальцев по предплечью и вместо гладкой кожи нащупывает горячие, твердые, как расчесанные комариные укусы, блямбы. Яна отдергивает пальцы, задирает рукава и смотрит на свои руки.

Рук больше нет. Они превратились в две распухшие, раскаленные сосиски, покрытые бугристой мозаикой багровых волдырей с кровавыми полосами расчесов. Поскуливая, Яна тянется одернуть рукав, чтобы не видеть этого кошмара, но чесаться хочется сильнее. Ногти сами по себе исступленно дерут волдыри.

Так ее и застает теть Света: в коридоре, под дверью сортира, не способную перестать чесаться.

При виде этих вареных сосисок теть Света издает невнятный звук и отступает на пару шагов. Щурится, пытаясь на расстоянии рассмотреть волдыри.

— Это что такое? — почти кротко спрашивает она, и Яна поднимает на нее круглые глаза. — Ну-ка на кухню…

Она открывает дверь и держит ее перед Яной, вжимаясь в стену, и это пугает еще больше. Яна застывает посреди кухни, вытянув распухшие руки. Теть Света так и остается в дверях. Окидывает Янку внимательным, почти испуганным взглядом.

— Быстро в поликлинику, — говорит она. — Бегом.

* * *

Кофта на вырост, рукава которой еще вчера пузырями надувались на ветру, теперь обтягивает руки туго, как бинт, и жжется, как миллион кусачих муравьев. Яна хочет бежать, но от бега штанины елозят по ногам, и там тоже начинает чесаться. Она идет быстрым шагом; главное — не трогать лицо, не трогать лицо; воздух колюче елозит по щекам, губам, глазам, и от его касаний в них тоже зарождается зуд. Топая по безлюдным в такую рань улицам, Яна пытается сообразить: значит ли это, что пока можно не уходить из дома? Но зуд не дает думать. Он как покрывало в мельтешащую черную крапинку, наброшенное на мозг. К моменту, когда Яна добирается до поликлиники, все ее тело горит. Это не муравьи. Осы. Яна заскакивает в вестибюль детской поликлиники так живо, будто надеется оставить их снаружи, но миллиарды крошечных злых ос забились под одежду, и никакие двери их не остановят.