Время идет, но двери бокса по-прежнему заперты. Никто не хочет возиться с заразной. В конце концов врач, наверное, придет, но отсюда ее не выпустят, — посмотрят и снова запрут. Может, даже на весь день. Может, на неделю или на месяц… Здесь нет ни книжек, ни телека или радио, даже бумажки с ручкой нет. Что она будет делать?!

Яна в смятении озирается, надеясь найти хоть какое-то занятие, любую зацепку для бьющегося в панике мозга, но бокс абсолютно пуст. Можно только рассматривать узор на линолеуме или пятна краски на табуретке. Самое большое похоже на бурундука… Яна подходит к зарешеченному окну, но за ним — все та же пустота: забор, заметенный песком двор взрослой больницы и машина скорой, припаркованная у металлической двери. Потом Яна замечает четверых собак, развалившихся на солнце (и совсем не похожих на лишайных). Они не делают ничего интересного, просто спят, но почему-то от их вида становится легче. Яна забирается на узкий покатый подоконник, прижимается лбом к грязноватому стеклу и скребет ногтями по ноге.

Самый крупный из псов, — кажется, Мухтар, — дергает ухом, приподнимает голову и расслабленно роняет морду обратно на асфальт. Металлическая дверь распахивается; во двор выходит тонкая и прямая женщина в белом халате, с облачком светлых кудряшек вокруг высоко поднятой головы. Она весело машет рукой кому-то невидимому внутри здания. Ждет, сжав руки на груди, и вид у нее радостный, нетерпеливый — и в то же время робкий. Узнав Ольгину маму, Яна соскакивает с подоконника. Совсем не хочется, чтобы та заметила ее в комнате для заразных.

Яна уже собирается вернуться на кушетку, когда тот, кому Ольгина мама махала рукой, выходит во двор. Он ниже ее ростом, сутул и суетлив. У него круглая физиономия и пузико, но он кажется маленьким, сдувшимся. Каким-то высосанным. Сверху Яне виден розовый скальп, просвечивающий сквозь редковатые волосы. Она вцепляется в подоконник с такой силой, будто хочет остановить время, отменить то, что видит, но он слегка поворачивает голову, и Яна обреченно понимает, что не ошиблась. Это дядя Юра. Почесываясь, Яна обреченно смотрит, как быстро шевелятся его губы; вот он тянется к Ольгиной маме, кладет ладонь ей на плечо; она смеется, закидывая голову далеко назад, и отпихивает его — вроде бы легонько, но дяде Юре приходится сделать шаг назад, чтобы удержать равновесие, и Яна злорадно ухмыляется. Но он не останавливается. В тот-то и беда: он не останавливается. Он хватает Ольгину маму за плечи, притягивает к себе и вцепляется ртом в ее губы.