— Па, там дядь Юра на Коги, — говорит она. — Он кричит.

12

12

Тихо зашуршал стланик, и на пляж вышел палевый кобель с роскошными мохнатыми штанами и воротником. Одно ухо его залихватски торчало; другое свисало шелковистой тряпочкой. Пес вильнул хвостом, преданно глядя на Ольгу, и тщательно обнюхал пятно крови. Фыркнул так, что песчинки взлетели и облепили мокрый нос.

— Вот когда надо, вас никогда нет, — проворчала Ольга, и Яна вздрогнула всем телом, очнувшись. Вокруг собачьей пасти виднелось темно-красное. Бурундука сожрал, отстраненно подумала Яна. Ольга, присев на корточки, принялась наглаживать, начесывать пса, и к ее влажным ладоням липли легкие клочки недолинявшей шерсти.

Наверное, я выглядела так же, когда пряталась в узорах на полу, подумала Яна и через силу шагнула к отцу. Собственное тело показалось ей сухим и ломким, будто составленным из мертвых кедровых веточек. Стараясь не смотреть на то, что осталось от дядь Юриной головы, она подняла негнущуюся руку, потянула к отцовскому плечу — и завела за спину, не способная прикоснуться к нему, не знающая, что сказать. Она неловко переступила с ноги на ногу; стеклянно скрипнул песок, и папа, трудно ворочая шеей, повернулся на звук. Из его горла вырвался сухой дробный смешок. Он поднялся на ноги — колени щелкнули углями в костре.

— Все-таки вынудила меня, — процедил он. — Этого ты добивалась? Довольна теперь?

В животе кувыркнулся ледяной ком — и исчез, оставив после себя лишь сосущую пустоту.

— Вообще-то да, — тихо сказала Яна.

Порыв горячего ветра обдал лицо, оглушив запахами машинного масла и табачного дыма, — и отцовская ладонь впечаталась в ее щеку с такой силой, что голова беспомощно мотнулась, громко хрустнув шеей. Под черепом загудело, и на мгновение вдруг стало невозможно, чудовищно уютно — будто опять зима, раннее темное утро, и за окном воет буран, и можно еще не вылезать из-под одеяла… Потом гудение взорвалось обжигающей болью, в лицо снова полетела отцовская рука, и Яна привычно, будто и не переставала никогда, вскинула локоть, защищаясь. Мелькнула привставшая в изумлении Ольга, Филька, повернувшийся от воды с приоткрытым в распухший кружок разбитым ртом. Отец схватил Яну за плечо, безжалостно вминая пальцы в ключицу, и она взвыла от новой боли. Увидела белые от ярости глаза, в которых не осталось ни капли разума. Увидела занесенный кулак — веснушчатый, покрытый медными волосками кулак, который папа так часто подносил к ее носу, когда был в хорошем настроении и не собирался наказывать за мелкий проступок. Костлявый, увесистый кулак, способный раздробить в пыль хрупкие кости, превратить ее голову в такое же месиво, как то, что осталось от дяди Юры…