— Не знаю, — сказал Шумер.

— Как это? Так не бывает.

Шумер улыбнулся.

— А ты себя знаешь, Дима?

— На сто процентов!

— Серьезно?

Ничего не ответив, Дима шагнул вниз. Свет из квартиры мазнул его по плечам, по рыжеватому затылку.

— Хоть перила есть, — донеслось уже снизу.

Потом хлопнула подъездная дверь.

Как мы все не любим копаться в себе, подумал Шумер. Он вернулся в комнатку и занялся перестиланием кровати. Сменил простыню и пододеяльник найденным в комоде постельным, натянул новую наволочку на подушку. Запах Людочки, запах ее волос, запах крепкого одеколона Димы уступили место чуть горьковатому, сухому запаху давно не используемого, слежавшегося белья.

Шумер разделся, сложил брюки и футболку на стуле, слегка их подновив, очистив от грязи и пота, и выключил свет. Лег. Комнатка погрузилась во мрак, который медленно посветлел и наполнился дымчатыми тенями.

Кто я?

Шумер сложил руки на груди и сцепил пальцы. Закрыл глаза.

У большинства людей с пониманием предназначения дела обстоят не самым лучшим образом. То есть, никак. В отличие от этого большинства, Шумер уже где-то с десяти лет знал, что должен изменить человечество. Но спроси его кто-нибудь: откуда, он бы не ответил. Просто знал. Будто это ему аккуратно вложили в голову. Произошло своего рода непорочное зачатие, если, конечно, пробовать отнестись к этому с юмором. Способности у него проклюнулись где-то в девятом-десятом классе. А до этого он извел родителей и одноклассников своими истериками, как они неправильно живут, думают, желают не того и стремятся к не тем вершинам. Родители возили его по больницам, по каким-то научно-медицинским центрам (потому что изредка от его нервной реакции трясло мебель и гас свет). Сверстники с наслаждением били. Старшеклассники били тоже.

Про себя Шумер называл эти годы «темными временами». Вспоминать о них не любил, и они потихоньку выветривались из его памяти, становясь все более похожими на когда-то прочитанное, где-то увиденное, не с ним случившееся.

Способности, которые он неожиданно обрел, не превратили его ни в кумира девчонок, ни в гордость школы, поскольку сами в ту пору еще не имели большой силы, но неожиданно примирили с несовершенством людей и мира и способствовали тому, чтобы любители использовать его в роли боксерской «груши» на заднем дворе, у пожарного выхода, навсегда перестали это делать.

Когда пять человек, ухмыляясь, загнали его туда тычками и пинками, он просто показал уже замахнувшемуся Вадику Котову («Что, невротичка, опять мы не по-твоему поступаем?») на кирпичную стену школы.