Что-то он, конечно, в последнее время тяжело воспринимает человеческие недостатки. Раньше как-то терпимее был. С другой стороны, раньше и люди не старались так упорно искать малейшую выгоду от его участия. А в этот раз, как с цепи…

Только Галина с мужем и казались нормальными, но они-то первыми получили от него и квартиру и помощь в переезде.

К колонке он ходил еще семь раз, возвращаясь и встречая новые ведра и протягивающих их владельцев. Его благодарили, приглашали на чай, он улыбался. Ему было то радостно, что он востребован, что он по-настоящему помогает людям, то вдруг его охватывала жуткая, как зубная боль, досада на всех этих одиноких стариков и старух, которым дети и родственники отказали в помощи. Может, конечно, не было у них ни детей, ни родственников, но тогда жизнь их, возможно, совсем не имела какого-либо смысла.

Позавтракал Шумер, когда время уже двигалось к одиннадцати. После он собрал мусор там, куда отправлял Петра.

В подъехавший очень удачно мусоровоз удалось закинуть почти все мешки, кроме самых дальних, оставленных у железной дороги. Их Шумер перенес потом. Мусорщики, то есть, по-модному, операторы мусоросборочной машины, чумазые и угрюмые, в ватниках и заправленных в сапоги штанах, ждать его не стали.

Затем Шумер дошел до спрятавшейся за лесозаводом бани.

Баня работала сегодня на оба отделения — на мужское и на женское. Скромной суммы в двадцать пять рублей, набравшейся у него в карманах, хватило, чтобы оплатить помывочный час. В предбаннике было холодно, бледно-синие шкафчики под одежду располагались в четыре ряда. В закутке продавались веники и пиво.

Людей было немного.

Шумер получил веревочку с ключом от шкафчика, разделся, запер шкафчик и по кафельному полу, дрожа, прошлепал с ключом, надетым на запястье, в общий зал, полный деревянных скамей, жестяных тазов и вьющегося у потолка пара. Высоко синели запотевшие окна. Краны были вделаны в стены. Шумела вода, кто-то обливался, кто-то тер мочалкой худую спину. В дальнем конце зала находилась парилка, дверь которой всасывала в себя бледные заготовки человека, а выплевывала красные, распаренные экземпляры, как бирками качества проштампованные листьями.

Шумер взял свободный тазик, налил воды, мешая холодную и горячую, сел на свободную скамью, предварительно оплеснув доски. Взгляд его невольно поплыл по голым соседям, по проходящим мимо парильщикам. Не то, чтобы он сравнивал свое небольшое хозяйство с размерами чужих мужских достоинств, но все равно имел некоторый комплекс родом из пубертатной юности перед внушительными характеристиками.