Грайи переглянулись.

— Просто мы с Ириной Трофимовной…

— …Виолеттой Павловной…

— …хотели чаю попить, а воды-то и нет!

Шумер молча ждал продолжения. Последовал один сдерживаемый вздох, другой. Потом грайи решились.

— Вы не могли бы сейчас воды принести, Сергей Андреевич? А мы уж за вас молиться будем, чтобы все у вас было хорошо.

Шумер улыбнулся.

— Конечно.

Он снял пальто с вешалки.

— Вы позволите?

Старушки сдвинулись, освобождая проход.

— Ведра внизу, на лавочке.

— Я понял, — сказал Шумер.

Конечно, подумалось ему, когда он с пустыми ведрами зашагал к колонке. Конечно, берешься делать добрые дела, будь готов делать их все время. Не когда удобно тебе, а когда попросят. Что это за добрые дела, если ты не можешь отвлечься на них от каких-то своих причуд? Сначала доброе дело, потом сон. Доброе дело, потом — завтрак.

И нет-нет, самим с бидончиком — ни за что!

Добравшись до колонки, взойдя на помост к трубе, Шумер какое-то время глядел вокруг, на дома, на сараи, на шпилек вокзала, выглядывающий из-за крыш, на разъезженный, расчерченный шинами песок.

Впитывал город, впитывал утро.

Ничего особенного не чувствовалось, запахи и эмоции перемешивались, пахло сексом и выдохшимся шампанским, пахло храпом и свежей выпечкой, скандалом и раздражением, кофе и яичницей, быстрыми поцелуями и пьяными жалобами, детьми, заботами, сыростью, тепловозными гудками.

Вокруг колонки было хотя бы чисто.

Включив воду, Шумер плеснул несколько обжигающе-холодных пригоршней воды в лицо, смочил затылок и шею. Вода зазвенела, запузырилась в подставленном ведре.