Нет. Теперь все в ее руках. Только в ее руках. Она может сама начать — и сама все прекратить. Когда посчитает нужным. И проклятый кнут никого не убьет. Потому что она не убийца. Не палач. Не безумная маньячка, в отличие от Люкреса.

Ей просто нужно… нужно быть уверенной, что все в ее руках.

И что никто не причинит вреда ее любимому.

Не причинит боли. Или наслаждения.

Никто, кроме нее самой.

— Ты нарушил мой приказ, ты будешь наказан. — Вот так, ровно и понятно. Он просто должен подчиниться и принять то, что она сочтет нужным.

Тигренок на мгновение сжал зубы, вспыхнул злостью — и кривовато усмехнулся, склонил голову, признавая свою вину и ее право. А у нее внутри что-то отпустило. Словно тугой узел развязался. Один из многих узлов, но главное ведь начало! Тенденция и динамика, как утверждает шер Майнер. Она больше не отдаст контроль над своей жизнью ни светлому шеру, ни темному, ни полосатому в крапинку. Никому.

— Иди за мной, — велела она и, не оборачиваясь, направилась вверх по лестнице, в лабораторию.

Тигренок последовал за ней. Спокойный, как море в ясный полдень. Шу даже поразилась: откуда в менестреле такое самообладание? Ей самой подобному еще учиться и учиться, и неизвестно, получится ли.

— А теперь сними рубаху и подай хлыст, — сказала она, остановившись посреди лаборатории.

Он снова кивнул, пряча вспыхнувший в глазах азарт, и принялся неторопливо снимать сначала сюртук, затем рубаху…

Боги, как он это делал! Вроде бы непринужденно и спокойно, но в то же время — в каждом его движении был вызов, страсть и азарт, словно это не она, а он проверяли: как далеко все зайдет.

Отогнав неуместное желание провести по обнаженным плечами светлого шера ладонью и коснуться губами бьющейся в ямочке между ключиц жилки, Шу заставила себя дышать ровно. Получалось плохо. Особенно плохо получалось при взгляде на Тигренка, вдумчиво выбирающего хлыст из пары десятков, развешанных по стенам. А уж когда он безошибочно взял тот единственный, который Шу решалась взять в руки…

Потому что он был не похож. Совсем не похож. Тот страшный кнут в руках Бастерхази она помнила до последней потертости на рукоятке, разбуди ее ночью — и она бы сказала, что в нем было ровно пять с четвертью локтей, сыромятная бычья кожа и гладко оструганный, отполированный руками кучера граб… нет, он не принадлежал Бастерхази раньше, темный шер взял его с конюшни. Первый попавшийся. А потом…

Потом конюх подобрал его и вернул на место — а Шуалейда нашла. И сожгла. Разломала. Разорвала на части, словно это было горло Люкреса. И сожгла обрывки и обломки. Хорошо хоть не вместе с конюшней.