Но — с кнутом не сгорели воспоминания. Не только о боли. Но и о темном, болезненном удовольствии, разделенном на троих. Это было последним, что они разделили на троих. Боль и наслаждение, любовь и ненависть…

…желание…

…Тигренок огладил ладонью рукоять другого хлыста — три с четвертью локтя, плетеная коровья кожа, оливковое дерево — и пропустил гибкий хвост сквозь пальцы, и при этом так глянул… так… Словно выбирал не хлыст, а… Шу залилась жаром от непристойной мысли: что именно следует выбирать так. И так ласкать.

Тигренок же, не отрывая от нее взгляда, подошел, опустился на колени и, прежде чем подать ей хлыст — поцеловал его.

Злые боги. Что он творит, а? Неужели надеется, что она смутится и передумает его наказывать?

Наверняка!

А вот хвост от гоблина тебе, а не смутиться и передумать!

Приняв хлыст из его рук, и даже не дрогнув от горячего касания пальцев, Шу жестом указала на узкую лавку. Дождалась, пока Тигренок улегся…

Опять — спокойно, как будто привычно. И ни капли страха. А что хуже — ни капли раскаяния! Один лишь азарт в коротком косом взгляде из-под светлой челки. Вот же упрямый шисов дысс! Ну, ничего, если ты не желаешь понимать словами — поймешь так.

От первого удара шисов дысс даже не вздрогнул. А Шуалейда обругала себя слабовольной устрицей: хлыст оставил на светлой коже Тигренка почти незаметную розовую полоску. Тоже еще, порка. Младенцам на смех.

Второй раз она ударила сильнее — и вздрогнула сама. От его боли. Не сильной, но острой, пряной… вкусной…

И снова — вдоль первой ссадины, набухающей краснотой, и снова… На третий раз он тихонько застонал, резко напрягся — и тут же расслабился. Выдохнул. Словно собирался просто перетерпеть, как нечто привычное и совершенно нестрашное.

Вот тут Шу разозлилась всерьез. Нестрашное, да? Ах ты!.. Забыл, что твоя хозяйка — темная колдунья, да? Ну так я тебе напомню! Так напомню, что шиса с два забудешь!

Перед следующим ударом она выдохнула и выпустила потоки собственной силы. Темной, как ночь. Жадной. Ласковой. Коварной. Они обвили светлого шера, и тот задышал чаще, почти всхлипнул. И только тут Шуалейда ударила. Резко. Так, что хлыст хищно свистнул и рассек кожу до крови. А вместе с кровью брызнули эмоции — боль, изумление, наслаждение…

Тигренок застонал, напрягся и прикусил губу. Поерзал на лавке — внезапно лежать оказалось неудобно. Еще бы, твердым на твердом-то.

Дав ему пару секунд передышки — и себе тоже, уж очень яркой оказалась отдача — Шу ударила снова. И снова задохнулась от вспышки эмоций и силы, пронзившей ее с головы до ног, словно ветвистая молния.