Возможно, потому что ей… стыдно.

«Глупости», — сказала она сама себе и уверенно задрала подбородок.

Глупости. Она ничего ни в чем перед ним не виновата. Она ничего ему не обещала, а то что было до его предательства — уже не в счет.

Сбежав по лестнице в гостиную и встретившись глазами с черными, полными обжигающего пламени глазами темного шера Бастерхази, она задрала подбородок еще выше и еще сильнее развернула плечи. Да, она не стала заморачиваться парадным платьем, ограничившись лишь бриджами и белоснежной рубахой, но это не имеет значения. Она в любом наряде принцесса. Принцесса Суардис, а Суардисы не прощают предателей.

Стоит помнить об этом, когда ее касаются бархатные, горячие крылья божественной тьмы. Касаются, лаская и обещая защиту, понимание и любовь. И весь он, темный шер Бастерхази, ее первый возлюбленный, ее кошмар и наваждение, сейчас вовсе не похож на себя. То есть… на себя-вчерашнего. Себя-ненавидящего. Себя-надменного. Не похож на ту темную сволочь, которая требовала покориться и отдаться, угрожая смертью ее брата.

Зато был очень похож на того Роне, который пришел к ней на балкон, полный звездных фиалок, и шептал: «Сделай то, что хочешь, моя Гроза. Я — твой».

«Я — твой», — говорили жаркие, нежные протуберанцы его тьмы.

«Я — твой», — кричали напряженные плечи, искусанные губы, ищущие ее взгляда глаза.

«Мне плохо и одиноко без тебя, позволь мне вернуться, люби меня снова», — орали, трубили четыре шага ей навстречу, едва касаясь пола, четыре шага его шага — и два ее. Навстречу. Ему, тому Роне, которого она любила, которому когда-то обещала свое сердце, свою жизнь и драконью кровь в своих жилах.

Они остановились оба. Резко. Словно наткнувшись на стену.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его взгляд скользнул по ее лицу вниз, к шее и выглядывающим из распахнутого ворота рубахи ключицам, к оставленным зубами Тигренка меткам на бледной коже.

Метки тут же загорелись огнем, показалось — засветились. Все. И под рубахой тоже.

По лицу Роне скользнула болезненная гримаса, тут же сменившаяся чуть кривой, но очень понимающей усмешкой. Не агрессивной и надменной, как вчера, а какой-то горькой. И он сделал еще один шаг. К ней. Словно говоря: неважно. Не имеет значения, с кем ты только что занималась любовью. Ведь это не всерьез. Не всерьез, правда же?

Всерьез, ответила она так же молча. То, что было со мной только что — было очень всерьез. И отказываться от этого она не собирается. Даже если от касаний бархатной тьмы подкашиваются колени, а глупое сердце рвется навстречу.