* * *

Когда Ирина вернулась, я сидела в углу спальни и шила, поспешая как могла. Я сходила к Пальмире и сообщила, что царь не позволит Ирине дважды надевать один и тот же наряд, и спросила, не найдется ли у нее платья, чтобы я его быстренько перелицевала для Ирины. А я уж ей взамен отдала бы то, синее с рубинами, чтобы подогнать под Галину. Галине неведомо, откуда эти камни, да и Пальмире неведомо. Для них обеих это обычные драгоценности. Изысканные, лучезарные, красивые, за которые кто-то когда-то заплатил золотом, а вовсе не кровью. Изуверство, породившее эти камни, их не коснется. Рубины останутся просто рубинами. А мне будет чем руки занять всю ночь — долгую ночь, пока я сижу у светильника и гадаю, вернется Ирина или нет.

— Но оно должно быть роскошное, — предупредила я. — Только такое подойдет. Вы же видели, как он сам одевается. Он не потерпит, чтобы царица выглядела скромнее.

И Пальмира вручила мне платье из парчи глубокого изумрудного цвета и шелка бледного оттенка зеленой листвы. Платье было так богато расшито серебром, что мне пришлось звать на подмогу младшую горничную — одной бы мне этакую тяжесть не дотащить. Платье все было усеяно изумрудными бусинками — они не так дороги, как рубины, зато их было такое множество, что наряд весь искрился на свету. Галина носила его девушкой, еще до первого замужества. Сейчас платье стало ей тесно, и его сохранили для дочери или для сыновней жены. Уж никак не для падчерицы. Но нынче все по-другому. Теперь наряд достанется Ирине, его и перешить-то придется совсем чуть-чуть. Разве что в груди убавить малость. Я как раз заканчивала трудиться над лифом, и тут вошла Ирина: лицо бледное, глаза словно невидящие.

Царь прошел к камину, рыкнул на слуг, чтобы просыпались поживее да несли ему горячего вина, и вытянул руки, чтобы с него сняли алый бархатный плащ, и все это как ни в чем не бывало. Я подошла и хотела взять мою девочку за ее тонкие ручки, но она не дала и спрятала ладони под плащом. Но я обняла ее, отвела к своему креслу, усадила. Она не зябла, не дрожала. Но была бела, как снежное поле, а в волосах ее запутался густой, страшный запах дыма, и когда она села, я увидела пятна крови на синем платье, уже потемневшие, и кровь была у нее на ладонях и под ногтями, точно она свежевала тушу в этом своем наряде. Я погладила ее по голове.

— Я сделаю ванну, — прошептала я. — Вымоем тебе волосы.

Царь, уже переодетый, потягивал вино, а слуги грели ему заново постель. Когда внесли и наполнили ванну, он уже забрался на перину и задернул полог. Я отослала прочь всех слуг и сняла корону с Ирининой головы. Она вздрогнула, потянулась за короной и лишь после глянула на кровать — удостовериться, спит ли царь. Только тогда она оставила корону в покое. Ожерелье исчезло, и я не спросила, куда оно делось.