И вот я откинула защелку на оконной раме и посмотрела на город. С высоты дедушкиного дома я видела городскую стену и то, что за ней — поля, а дальше лес. Все поля были зеленые-презеленые, и рожь зеленела, такая высокая, словно тянулась вверх все четыре месяца весны, и зеленые листики уже успели потемнеть, словно лето вот-вот настанет, и все полевые цветочки распустились. У бабушки в саду деревья оделись цветами: и слива, и вишня, и яблоня — все цвели в одночасье. И даже в цветочном ящике на окне распустились цветы. А воздух полнился едва слышным гудением, будто все пчелы этого мира слетелись сюда потрудиться на славу. И на земле не осталось ни следа снега.

Я сложила свое серебряно-золотое платье и завернула его в бумагу. На улицах так и толпился народ. Я шла по городу со своим свертком и, проходя мимо синагоги, услышала пение; хотя была только середина утра, да и до субботы было еще далеко, но людей там собралось видимо-невидимо. На рынке никто не работал. Все рассказывали друг другу истории о случившемся: как Господь простер свою десницу, и вверг Зимояра в руки царя, и пресек колдовскую зиму.

— Мне надо его видеть, — сказала я Ирине.

Платье открыло передо мною двери герцогского дома, стоило мне показать слуге только краешек. Правда, мне пришлось-таки проторчать примерно час у черного хода, пока обо мне наконец не доложили царице и та не соизволила меня призвать. Ну конечно, она же царица, да не просто царица, а спасительница Литваса, а я так, мелкая сошка из еврейского квартала в коричневом шерстяном платьишке. Однако когда ей сказали обо мне, она тут же послала за мной свою няньку Магрету, а та все посматривала искоса, с подозрением, точно опасалась: а вдруг мое платье и незатейливо уложенные волосы всего лишь маскарад? И все же она доставила меня к своей госпоже.

Ирина была у себя в спальне. Возле камина сидели четыре женщины и лихорадочно перешивали платье, почти такое же крикливо вычурное, как и то, что я притащила сюда. Похоже, Ирина и сегодня собирается на свадьбу. Сама она стояла на балконе и крошила хлеб пташкам и белкам: они, как и люди, повылезали из своих норок и закутков — тощие, голодные после долгой зимы — и совсем не прочь были полакомиться с человечьей руки. Ирина бросала им горсть, и пичуги мигом налетали к ее ногам, растаскивали куски побольше, потом упрыгивали с ними в сторонку, съедали и возвращались за новой порцией.

— Зачем? — медленно проговорила она.

— Мы уже перегнули палку! — выпалила я. — Если ты скормишь его этому… — Я глянула через плечо на слуг, суетившихся в покоях, и не стала произносить имя. — Если ты его скормишь, это не только прервет зиму. Это погубит все его королевство. Все Зимояры умрут, не он один!