Я погладила ее по голове и ласково шепнула:

— Все хорошо, Иринушка, все хорошо.

— Магрета, — сказала она, — а он, то есть Мирнатиус, всегда был такой красивый? Даже в детстве?

— Да, всегда, — покивала я. Я без раздумий ответила: ведь я все помнила. — Всегда. Не дитя, а загляденье, даже в колыбельке. Мы были у него на крестинах. Глазки что драгоценности! Твой батюшка подумывал, не взять ли его на воспитание: у матушки твоей детей пока не было, и он рассчитывал уломать царя — в герцогском доме мальчику все лучше, чем в семье, где и так много сыновей. Но твоя матушка не смогла взять дитя на руки. Она стояла как каменная и даже рук поднять не могла. Нянюшка пыталась ей всунуть младенца — да куда там. Ох и осерчал же тогда твой батюшка!

Я тряхнула головой, вспоминая. Герцог кричал на нее, требовал, чтобы она с утра пошла взяла ребенка на руки и нахваливала его красоту. Мол, с нею одна печаль: сама-то родить никого не может. А Сильвия не перебивала, стояла молча, потупившись…

И вдруг у меня в памяти всплыло — как масляное пятно на воде, — что он кричал на нее, кричал, а когда вдоволь накричался, Сильвия посмотрела на него серебряными глазами и совсем тихо ответила: «Нет. В наш дом войдет другое дитя, и ему носить зимнюю корону». И тогда герцог схватил ее руки и стал истово целовать. Больше он не заговаривал о том, чтобы принять в дом царевича. Но Ирина появилась на свет лишь спустя четыре года. И к тому времени я все успела позабыть.

Ирина глядела на весну — моя царица в зимней короне, царица с ястребиным отцовским взглядом; с ее лица все не сходила бледность. Я сжала ее в объятиях покрепче, чтобы успокоить, что бы там ни терзало ее.

— Пойдем-ка назад, душенька, — прошептала я ласково. — Волосы уже просохли. Уложим их, и поспи немножко. Ляжешь тут на диване. Я никого не впущу. Тебе не надо ложиться к нему в постель.

— Нет, не надо, — повторила она. — Я знаю. Я не обязана лежать с ним.

Она вошла в покои, я уложила ей волосы, и она улеглась на диване, и я ее укрыла. Вышла в коридор и строго-настрого наказала лакеям не беспокоить царя с царицей. Они, дескать, оба умаялись на свадьбе и желают отдыхать. А после я уселась с зеленым платьем возле окна — докончить свое шитье на весеннем солнышке.

* * *

Я проснулась наутро в притихшем дедушкином доме. И, с трудом сообразив, где я, проковыляла, все еще полусонная, к окну — проветрить немного. Отец с матерью еще не проснулись. По пути к окну я наступила босой ногой на свое скомканное золотое убранство. Ночью я прямо-таки содрала его с себя точно змеиную кожу и вползла на изножье кровати. Они еще что-то говорили, но в словах уже не было никакого смысла. Потом они замолчали и стали просто гладить меня по голове и петь мне. А я впала в оцепенение, убаюканная привычными запахами горящего камина и шерсти. Тепло. Мне снова было тепло.