Сперва я в корыте начисто вымыла ей руки до локтей. В темноте казалось, что вода просто грязная и мутная, не красная от крови. Я взяла корыто, вышла на балкон и выплеснула воду на камни далеко внизу. Герцог муштрует на этой площади своих молодцов. Кровавых пятен тут на камнях хватает, будет чуть больше — никто не заметит. Я наполнила корыто холодной водой, сняла с Ирины синее платье и замочила. Пятна свежие — отойдут легко.

Потом я помогла Ирине залезть в ванну и вымыла ей волосы с сухим миртом — я его прихватила из кладовки в нашем прежнем жилище. Запахло ароматными ветками и листьями. Я трижды промыла ей волосы и наконец, когда поднесла прядь к носу, от нее уже не пахло дымом, а только миртом. Я вывела ее из ванны, вытерла сухой тканью и усадила у огня, а сама принялась расчесывать ей волосы. Она сидела в кресле, и глаза у нее закрывались. Я пела ей, пока орудовала гребнем, и на последних взмахах гребня от макушки до кончиков она привалилась к боковине кресла и заснула.

Кровь сошла с синего платья. Я вытащила его, мокрое, из корыта, а корыто опять понесла на балкон выплеснуть воду. И в этот раз на балконе оказалось не холодно. В лицо мне повеяло теплым воздухом, свежей зеленью и запахом сырой земли — запахом весны, который я успела позабыть, так давно я его не вдыхала. Я так и стояла на балконе с корытом, полным кровавой воды, и не могла надышаться, и не замечала, что руки у меня уже трясутся: тяжко так долго держать полное корыто. Я кое-как взгромоздила его на перила, опрокинула вниз и вернулась в спальню. Моя девочка, храбрая моя девочка, это она сотворила. Она пришла вся в крови, но привела за собой весну. И главное, что сама она вернулась, она вернулась, и, по мне, это важнее весны, да и вообще всего на свете.

Я скребла синее платье, покуда не отстирала последние кровавые следы. Конечно, я аккуратно это делала, да и рубины оказались пришиты на совесть, ни один не отошел. Я повесила платье на кресло и выставила на балкон сушиться. Отдам его Пальмире, она и не заподозрит, что на подоле были пятна. Когда я развернулась к покоям, Ирина уже проснулась: стояла возле кресла, завернувшись в простыню. Волосы разлились вокруг нее словно озеро, они уже почти просохли. За окном светало, вставало солнце, и Ирина шагнула босиком на балкон. Я хотела было урезонить ее: мол, простудишься душенька, но придержала язык и сама подвинула кресло, чтобы она могла выйти к перилам. Я встала рядышком и обняла ее, согревая тонкое тело. Где-то вдалеке звери и птицы гомонили на все лады; этот писк, щебет и галдеж делался все ближе, ближе и наконец окутал нас; белки тенями заметались в саду по веткам, а солнце коснулось листвы, нежных, только рожденных листочков. Ирина, и я, и счастливое птичье племя — все мы смотрели, как солнышко взбирается на небосклон и сияет не над снежными равнинами, а над зелеными полями.