– Он был под водой слишком долго…

– Молчи!

Маппо наблюдал, пытаясь вспомнить, каково это – быть столь яростно преданным. Он почти сумел… почти. Твой друг утонул. Видишь, сколько воды? Но Баратол не прекращал усилий, таскал неподвижное, грузное тело туда-сюда, поднимал ему руки, а затем, наконец, положил голову своего товарища себе на колени и обнял его, будто младенца.

Лицо Баратола исказилось, изуродованное горем.

– Чаур! Слышишь меня? Это Баратол. Слышишь? Мне нужно, чтобы ты… закопал коней! Слышишь меня? Тебе нужно закопать коней! Пока не пришли волки! И это не просьба, Чаур, понимаешь? Слушай, что тебе говорят!

Он сошёл с ума. От такого нет исцеления. Я знаю, по себе знаю…

– Чаур! Я сейчас рассержусь, слышишь? Рассержусь… на тебя! На тебя, Чаур! Ты хочешь, чтобы Баратол рассердился на тебя? Хочешь?

Закашлявшись, Чаур выхаркнул воду и задёргался, а затем этот великан будто свернулся в клубочек в нежных объятиях Баратола, протянув к нему одну руку и протяжно заскулил, давясь пеной и слизью.

– Нет, нет, друг мой, – задыхаясь, проговорил Баратол, крепко прижимая Чаура к груди и баюкая великана. – Я не сержусь. Вовсе нет. Худ с теми конями. Ты уже их закопал. Помнишь? О, Чаур, я не сержусь.

Но великан всё плакал, вцепившись в Баратола, как ребёнок.

Он простак. Иначе Баратол не разговаривал бы с ним так. Этот Чаур – ребёнок в теле взрослого мужчины…

Маппо наблюдал. За тем, как двое мужчин плачут, обнимая друг друга.

Злоба уже стояла рядом с треллем, и как только Маппо осознал, как ей больно – и как яростно её воля отталкивает эту боль – трелль отвёл взгляд от мужчин на палубе и взглянул на колдунью.

Которая не подпускала, не подпускала к себе боль…

– Как? Как ты это сделала? – требовательно спросил трелль.