Какое-то время он одиноко слонялся по двору, по избе. Пробовал что-либо делать – всё валилось из рук. Незнакомое доселе беспокойство духа ощущал он. Беспокойство, тревогу и смуту – всё это змеиным клубком копошилось под сердцем, обжигало мерзким, противным холодком. А потом он обнаружил в холодильнике две бутылки «Волчьей крови» – хотели сдать, но магазин закрыт. Прекрасно понимая, что это за отрава, он поймал себя на сильном, непреодолимом желании выпить…

«Немного можно, – подумал Серьга. – А то колотит, как на морозе! Хлебну полстаканчика и на Займище надо… Не могу больше сидеть!»

В последнюю минуту он спохватился: сырого мяса прихватил для волкодава.

Ему была знакома короткая дорога, поэтому добрался до Займища скоро. Издалека увидел – калитка нараспашку. Беспрепятственно войдя на подворье, он остановился, разворачивая тряпку, – собаку угостить. Но волкодав торчал неподалеку – не обращал внимания на парня. Волкодав был в этот день какой-то странный – от головы до ног щетинился соломой на ветру; навытяжку стоял возле окна Олеськиной светелки. Цепь дрожала в воздухе, сверкая зеркальными звеньями, отполированными о землю. Широкий кожаный ошейник пережал собачье горло – глазищи кровью налились; ослеп от ярости.

«Что с ним? – удивился Серьга. – Прошмыгнуть? Или подождать, когда столбняк закончится и подкормить?.. Окно Олеськино открыто. Значит, дома».

Спиной прижимаясь к заплоту, он протиснулся ближе, позвал:

– Олесенька, выгляни! Это я…

Красная герань на подоконнике зашевелилась, упала – глиняный горшок разбился о завалинку.

Голова белой волчицы возникла в окне. Золотой нательный крест блеснул на волчьей шкуре под горлом. Серьга поклясться мог бы: видел! точно!

Поставив передние лапы на подоконник, волчица оттолкнулась – и, мягко пружиня, приземлилась на огороде, перелетев кусты и низкую ограду.

Волкодав навстречу прыгнул, выскалив клыки… И тут же дико завизжал и рухнул с перерезанным красно-клокочущим горлом… Возле крупной собачьей лапы проблеснул в пыли нательный крестик: волкодав, когда прыгнул, за нитку зацепил и оборвал.

Золотой нательный крестик и дымящаяся струйка свежей крови, извилисто бегущей по земле под ноги парня, – это было последнее, что запомнилось Чистякову.

Вино шибануло в мозги – «Волчья кровь».

19

Солнце натопталось по облакам и вершинам тайги – потихоньку слезло с неба; «ногами» прикоснулось к чарусе и через несколько минут вляпалось в болото – по пояс.

Иван Персияныч дошёл до бобровой запруды. Снял белую шляпу свою – нацепил на кустик; пускай проветрится. Потом оружие с плеча стащил – тяжёленький австрийский тройник, который становился всё более тяжёлым; даже плечо натёр. Посидевши на берегу, Иван Персияныч погоревал, что зря только «ноги убил», сходивши до посёлка гидростроителей: праздник был там в разгаре, но Варфоломея нет – уехал с цыганами.