Текри старались, пыхтели, им казалось, вот еще чуть-чуть – и беглецам будет не оторваться, но Охотники всякий раз оказывались шустрее, хотя лицо Стояна успело стать даже не красным – багровым, а по коже крупными дождевыми каплями струился пот. Напарник был на пределе: то ли годы свое брали, то ли тяжесть, которую приходилось тащить на себе.

– Чаробой… – крикнул на бегу Алёша. – Давай… Мне… Понесу…

– Нет… – почти прокашлял Меченый. – Уже близко… совсем.

Алёша кивнул, но на всякий случай чуть сбавил шаг, прикрывая брата. За спиной раздался радостный предвкушающий вой, но тропа, напоследок вильнув, уже выводила к знакомой поляне. Их ждали: дверь Марфиной избушки была распахнута, «язык» высунут, а филиновы «уши» на крыше нацелены вперед, причем их кончики светились той же зеленью, что и глаза. Сама хозяйка встречать гостей на пороге нужным не сочла, видать, были дела поважнее.

Стоян, отдуваясь, влетел в сени, Алёша с порога бросил взгляд на как раз вываливающуюся из леса погоню. Раззадоренные текри, заметив избушку, завопили пуще прежнего и принялись скакать на месте, размахивая своим оружием. Они не сомневались: глупая добыча сама себя загнала в ловушку. Подумаешь, избенка! Да они ее сейчас по бревнышку раскатают, по щепочке раздерут!

Проорав что-то малопонятное, но наверняка оскорбительное, один из них, долговязый и желтовато-седой от овражной пыли, поднял боевой трезуб. Видимо, это было знаком, и вся толпа, заорав, дружно рванула на приступ. Первым, не переставая вопить, мчался пыльный вожак, и так и стоявший в дверях Алёша выхватил меч. Он верил, что Стоян с Марфой знают, что делают, однако глядеть не приближающуюся нечисть без оружия в руке не привык.

* * *

Все началось как-то сразу. Возле копыт разогнавшегося худа словно солнечные зайчики заметались, Стоян, о котором Алёша почти забыл, ухватил так и торчащего на пороге напарника за плечи и втянул в избу, а сама изба… выбросила вперед свой «язык». Будто охотящаяся жаба.

Богатырь успел заметить брызнувшие из-под ребристого железного мостка ошметки и падающий трезубец, а потом пол резко покачнулся, и земля ушла вниз. «Язык» отшвырнул изломанную рогатую тушу и, на лету складываясь в гармошку, пошел назад, но не втянулся под порог, а, изогнувшись, запечатал снаружи дверь, которая, мгновение спустя, и сама с глухим шипением захлопнулась. Стало темно, раздался тошнотворный хлюпающий звук, а по стенам, ослепляя и не давая сосредоточиться, заметались разноцветные светлячки. Пол качнулся в другую сторону, в нос шибануло какой-то дрянью, заклацало, и тут же вонь ровно слизало. В мигающей зеленым и красным тьме запахло прибитой дождем пылью и уже знакомой грозовой свежестью.