– «Каждый предлагал подсказки, – с вымученной улыбкой процитировал Крейн, – Превосходные идеи».

– Это Льюис Кэрролл, – сказала Нарди.

Крейн взглянул на нее, и его улыбка сделалась естественной.

– Совершенно верно. – Они с Дианой успели вкратце рассказать ему, какое отношение она имеет ко всем этим делам, но лишь теперь он действительно обратил на нее внимание и отметил красивые черные волосы и фарфоровое лицо. – Я люблю это стихотворение. «Отбыл он в ужасной спешке, бормоча…»[30]

– Женщина, – решительно перебила его Диана.

Мавранос поднял банку с пивом, словно произносил тост.

– Женщина!

Крейн нахмурился.

– Что?

– Отправляйся туда в виде женщины. Это единственная маскировка, которая может сработать.

Крейн хохотнул, но увидел, что Мавранос и Нарди, как по команде, вздернули брови, обдумывая идею.

– Нет, – сказал он. – Христос свидетель, все и так будет страшно тяжело, а тут еще роль играть… Я постригусь наголо и надену очки. Так…

– Нет, – задумчиво сказала Нарди, – у вас достаточно запоминающееся лицо. Я мало знакома с вами, но узнаю вас и бритым, и в очках. Я думаю, это то самое – побольше косметики, губная помада, броский парик…

– Сделайте меня красивым, – предложил Мавранос.

– Ничего не получится, – уверенно заявил Крейн. – А как быть с голосом. И продолжил сдавленным фальцетом: – Предлагаете мне так разговаривать?

– Говори нормально, – ответила Диана. – Тебя сочтут трансвеститом, только и всего.

– К извращенцам никто не присматривается, – согласился Мавранос. – Разве что начнут перемигиваться и усмехаться за спиной.

Крейн, пытавшийся отогнать боязнь неудачи, боязнь того, что Диану все-таки убьют, и что сам он в Святую субботу, когда отец присвоит себе тела, купленные во время игр 1969 года, утратит себя, совершенно впал в панику от этого предложения. «Не стану, – сказал он себе. – Даже и думать об этом нечего».