И волею единою могли бы

Мы осветить весь этот темный край

И оживить весь этот мертвый мир!

До рассвета оставалось недолго, и над горами, перед ними, уже просветлело, но за задними стеклами трясущегося и гремящего на ходу пикапа небо все еще оставалось темно-лиловым.

Нарди сидела на переднем сиденье рядом с Мавраносом, Диана с сыном Оливером – на заднем, а Крейн, снова облачившийся в джинсы и рубашку с длинными рукавами и обувшийся в разношенные «адидасы» полулежал в грузовом отсеке среди разбросанных книг, пустых пивных банок и разрозненных наборов инструментов. Глаз у него болел. В грузовике стоял такой дух, будто Мавранос ездил на много раз использованном кулинарном жире.

Оливер сидел, прижавшись к матери. После того как дом взорвался прямо у него на глазах, и мальчик решил, что она погибла там, Диана несколько раз говорила с ним по телефону, но, похоже, он так и не поверил до конца, что она жива, до тех пор, пока она не обняла его во дворе дома Хелен Салли вчера вечером, но даже и теперь он все время проверял, рядом ли она.

Мавранос свернул с 93-го шоссе налево, на неширокую Лейк-шор-роуд и проехал мимо здания «Визитор-сентр», где до сих пор не светилось ни одно окно.

Он закурил, и Нарди опустила стекло в окне. Утренний воздух был прохладным и свежим.

– Может быть, он просто заберет карты и свалит куда-нибудь? – почти с надеждой сказал Мавранос.

– Нет, – ответила Нарди. – Чтобы забрать тела, то есть, фактически, несколько раз родить самого себя, ему необходима символическая мать, а в этом качестве выступает озеро. Он останется на своей лодке.

– Сомневаюсь, что озеро все еще остается символом, – сказал Мавранос.

Крейн пожал плечами; его пугало предстоящее противостояние с отцом. Он ощущал тяжесть Ломбардской Нулевой колоды, лежащей во внутреннем кармане джинсовой куртки «Ливайс».

Диана повернулась на сиденье и взглянула на него.

– Как твой глаз? – негромко спросила она.

– Ничуть не лучше, чем окажется через час, когда я доберусь до больницы. – Он не стал говорить ей, что вчера, заливая физраствор в глазницу, ощутил там какое-то болезненное утолщение, вроде опухоли.

Он стиснул себя за локти, чтобы перестать трястись. Диана выглядела сейчас двадцатилетней и почти нечеловечески красивой; белокурые волосы окаймляли плавно очерченный подбородок и шею. Было бы ужасно завоевать ее и тут же услышать смертный приговор от врача. Впервые он подумал, что понимает чувства, которые Мавранос испытывал на протяжении последних нескольких месяцев.

– Я вижу озеро, – мягко произнес Оливер, указывая вперед.