Но в душу Ольжане запали совсем другие стихи. Она даже попросила Лале выписать их на отдельный лист и перечитывала сейчас, хотя давно выучила наизусть:
Вот так. Ольжана полюбила эти строки как никакие другие – возможно, потому что в них о достоинствах возлюбленной поэта было больше, чем о самом поэте. Или потому что сама хотела источать свет, который обезоружил бы любое зло. Стихи казались ей мудрыми, тонкими, печальными – и даже когда Лале выполнял её просьбу, её саму он нарисовал на обратной стороне этого листа.
Ольжана перевернула бумагу. Широкое лицо, пухлые щёки, пушистые кудри – не слишком детально, но достаточно, чтобы узнать её. Ольжана думала, что в исполнении Лале она получилась очаровательнее, чем была на самом деле, но сам Лале говорил, что рисовал дурно. Лукавил, конечно. Весь сборник украшали мелкие зарисовки базаров, минаретов и садов, и хоть Лале наверняка был не первым владельцем книги, Ольжана догадывалась, кто именно разрабатывал здесь руку.
– Если бы я знал, что вам так понравится, то дал бы почитать намного раньше. – Лале выволок посудину с уже готовым обедом. Затоптал костерок, сел рядом на покрывало. – Как вы себя чувствуете? Нет, не говорите опять «лучше всех», скажите правду.
– Мне правда хорошо. – Ольжана пожала плечами. – Глядите: вы всем занимаетесь, а я нежусь, как лентяйка.
Ольжане было непривычно ничего не делать – обычно они с Лале распределяли обязанности, но сейчас всем занимался он. От Ольжаны требовалось только выкатываться из кибитки, греться на солнце, время от времени случайно вздыхать от боли и закатываться обратно.
Она отложила книгу и мельком погладила её по тёмной обложке.
Лале заметил это, протягивая ей ложку.
– Знаете что, – сказал он. – Забирайте.
Ольжана с удивлением посмотрела на ложку, но Лале продолжил:
– Теперь это ваша книга.
Ольжана поражённо замерла. Потом замотала головой.
– Этого ещё не хватало, – произнесла она спешно. – Спасибо, не стоит: я не буду вас обирать.