– Мне… – Она замялась, протирая здоровую ладонь о бедро под одеялом. – Мне нравится думать, что чудовище уязвимо. Это будто делает меня менее слабой, понимаете? – Хмыкнула. – Хотя это так глупо.

Лале встретился с ней глазами.

– Я понимаю.

Ольжана разгладила складки на одеяле.

Ей хотелось сказать Лале, что она рада его видеть и действительно на него не сердится. Что ей приятно его беспокойство, хотя Лале наверняка так переживал бы и за любую другую девушку на её месте. Что она с удовольствием уедет из Тачераты и снова станет слушать его истории – и увлекательные, и по-башильерски занудные, – но это было бы слишком, поэтому Ольжана просто спросила:

– Когда нам в дорогу?

* * *

Тачератские виноградники и цветочные поля постепенно уступали холмам. Их кибитка катилась на север – к Кубретскому господарству.

От шрамов Ольжаны отторгалась колдовская кожа. Лоскуты запеклись бурыми тяжами, потянулись из глубины ран – и, как пан Авро обещал, её раны начали болеть. Рука и грудь отекли, налились кровоподтёками и вместе с отторгающейся кожей теперь выглядели печально. Места разрывов выкручивало и тянуло – болела не только кожа, но мышцы и кости. Ольжана терпела как могла, но пару раз Лале всё же разводил ей с водой несколько капель тачератского мёда.

Дни были солнечными, ночи – короткими и тёплыми. Ольжана думала, что, если бы не раны и кошмары о карнавале и бане, это время можно было бы счесть лучшим в её жизни. Чудовище больше не появлялось, хоть поначалу Ольжана и ждала его, замирая от ужаса, лёжа без сна и нянча свою зудящую руку в съёмных комнатах, – но нет. И путешествие продолжалось.

Лале готовил для неё мази с порошком из лепестков волчьей отравы и ухаживал за её ранами. Ольжана думала, что это будет её смущать, но ошиблась. Повязки присыхали, и менять их оказалось так больно, что становилось не до неловкости. Ольжана терпела и это, стиснув зубы, но Лале всё равно успокаивал её – как лекарь, а не как мужчина, чувствующий её уязвимость. Ольжане было всё равно, касался он её руки или груди, потому что в его движениях не было иных смыслов. Снимая лоскуты тканей и мёртвой кожи, Лале отвлекал её разговорами, как ребёнка. Он с тревогой заглядывал ей в лицо – Ольжане становилось стыдно за бледность и стоявшие в глазах слёзы, и она судорожно улыбалась, пытаясь убедить, что с ней всё в порядке.

Лале сейчас выглядел участливым, виноватым и разбитым – не хотелось больше травить ему душу. Что теперь? Всё равно ничего не исправишь – Ольжана уже его послушала и поплатилась за это. Она осознавала, что внимание Лале – лишь плод угрызения совести, но всё равно расплывалась. Да, ей не следовало обольщаться, но никакой мужчина не заботился об Ольжане так, как Лале в эти дни.