Он переводил ей книги о хал-азарских чародеях и читал про восточное волшебство, хотя, очевидно, считал её недостаточно образованной для этого. Многое Лале знал наизусть, поэтому рассказывал Ольжане, пока они ехали вдоль цветущих холмов, – о заклинателях песков, ловцах джиннов и султанской наложнице, которая превращалась в тигрицу. А когда они остановились на отдых, Лале – чтобы объяснить, кто такая тигрица, – нарисовал её на клочке бумаги. Ольжана пришла в восторг и попросила нарисовать ещё что-нибудь. Лале согласился. Он бы, наверное, сейчас и звезду с неба достал, если бы она попросила, – что там какой-то рисунок?..

Ольжане это льстило, пусть она и не могла радоваться этому в полную силу. Она ощущала себя разваливающейся старухой и нигде не могла пристроиться так, чтобы у неё ничего не болело и не тянуло. В дороге она чаще ехала на скамейке рядом с Лале, положив руку на колени. На отдыхе – вертелась так и этак, ходила и садилась, но никогда не жаловалась.

Однажды они остановились в низине на границе двух господарств: здесь уже зацвели подсолнухи. Невидаль для земель, откуда была родом Ольжана, – слишком рано, – но у юга Вольных господарств были свои законы. Подсолнуховое поле тянулось от большака до предгорья, и весь мир вокруг, от земли до полуденного неба, казался золотым. Рука – правая – снова разболелась, но Ольжана решила потерпеть и выпить лишь травяные отвары, а не тачератский мёд; грудь тоже саднило. Ольжана сидела на покрывале и надеялась, что приятной погоды и красивого вида ей хватит, чтобы отвлечься.

Левой рукой она листала помятую книжечку. Как-то Лале спросил, что ей хотелось бы послушать, и Ольжана со смехом призналась, что вообще-то любит глупые истории про любовь, и чем наивнее и нежнее, тем лучше. Те, где у героев сначала всё до ужаса плохо, а потом – спустя слёзы и лишения – хорошо. Лале задумался и дал ей сборник стихов хал-азарских поэтов. Ольжана не понимала ни строчки, поэтому Лале приходилось сначала читать ей стихи, а потом – переводить их и записывать для неё разборчивым почерком. Лале, читающий вслух по хал-азарски, вообще был для Ольжаны особым видом удовольствия, но едва ли он это понимал – скорее казался себе птицей-говоруном, развлекающим гостей. Как-то он шутливо буркнул – мол, наигралась ли она? – и Ольжана только вздохнула.

Хал-азарская вязь змеилась по желтоватым страницам. В сборник были вложены листы с переводом нескольких стихов – восточную поэзию нельзя было назвать наивной и глупой, но нежной и печальной – вполне. Из вежливости Ольжана не стала спрашивать, что же у монаха делала такая книга и почему она выглядела зачитанной до дыр, – хотя Лале и обмолвился, что купил её на рынке в Хургитане, когда был совсем молодым. Сидя под подсолнухами, Ольжана размышляла, что любовь у хал-азарских поэтов была чувством разрушительным и желанным. Некоторые строки источали скорбную красоту – вроде тех, по переводу которых сейчас скользил её палец.