- Я могу сказать. - Самоцитата звучала так, будто ей весело. - Но ты же не поверишь.

- Да. Ага. Вот ты о чем "могла сказать"?

- Как бы.

- Меня влекло к тебе потому, что между нами... между тем парнем, что похож на меня, и рабыней...

- Тебя влекло ко мне потому, что ты нуждался в прощении и позволении. И, думаю, в подружке. Иное? - Она, кажется, пожала плечами. - Во время твоей войны в графстве Фелтейн конюшни сгорели, но лошади уцелели. Почему?

- Откуда ты... ага, не важно. Тупой вопрос. Конюшни имения были пусты - я велел Таннеру угнать лошадей...

- Ты велел. Решил опустошить конюшни. Зачем?

- Ну... знаешь, чтобы лишить кавалерию Фелтейна запасных лошадей. Это очевидно.

- Что отлично обеспечил бы и пожар. Это очевидно.

- Агу, угу. Но, встретив тебя, я не... ох. Святая срань.

- И снова - да.

- Голова кружится. Это когда-нибудь перестанет быть такой сумятицей?

- Не знаю.

- Ты это делаешь? Позволяешь сбыться? - Он качал головой, сдаваясь вихрю. - А я?..

- Я тоже этого не знаю.

- А что ты знаешь? Хоть что-то, что может внести смысл во все это дерьмо?

- Да, - ответила она. - Знаю, что ты будешь пахнуть лучше после мойки.

Серебряная луна висела над берегом ручья, вода играла платиновыми брызгами. Вода была ленивой, слишком медленной, чтобы быть холодной; запах цветов о чем-то напоминал. Какой-то сон, возможно. Или он уже здесь бывал.

Он оттер одежду и сапоги белым песком. Они повисли на кривых ветвях карликового кедра у края воды, а мужчина пошел искать еще песка, чтобы оттереть себя. Вода стала глубокой сразу за песчаным наносом, и он, соскребя с тела два слоя грязи, схватился рукой за дно, позволяя телу плавать.