Ледяные осколки добираются до груди; становится трудно дышать. Онемевшей рукой Алар стискивает рубаху, машинально, почти неосознанно… а вместе с отсыревшей тканью – и гладкий камень на шнурке.

«Я его сделал – камень памяти, – думает он. – Сделал, чтобы не забыть… кого?»

…Алаойш знает, что ему осталась, самое большое, дюжина лет, а потом – сброс. Знает – и спокойно ждёт.

И всё-таки он – по давней привычке – не может упустить случая щёлкнуть зазнаек из цеха по носу.

Уже месяц как по всей Шимре шепчутся о том, что в семье мастеров-северян одна из младших дочерей оказалась кимортом. Семейству предложили отдать её в услужение цеху, как всегда поступали с инородцами, но оно, ослеплённое гордыней, отказалось: мол, подождём лучше, когда у нашей девочки появится достойный её таланта учитель. Конечно, в цехе только посмеивались: кто возьмёт к себе замарашку? Да и не дело это, считали они, уступать какому-то северянину…

Девочку Алаойш ещё не видел, но считал забавным взять её в ученицы и воспитать в обход цеха.

Если, конечно, успеет до сброса.

В доме Сой-рон его встречают радушно. Предлагают не только чай и пресные закуски, но и драгоценное раймовое вино… Глава семьи лебезит; это настолько противно, что Алаойш уже решает было отказаться от прежнего плана и выбрать на сей раз сторону цеха, когда замечает вдруг за сдвинутой ширмой девчонку.

У неё кудрявые рыжие волосы, которые, верно, и вовсе не знали ещё расчёски, и огромные серо-голубые глаза.