А ещё невредимым остался личный отряд Радхаба: безвестный киморт, хранивший его, сумел перехватить потоки морт и изменить вложенное в них стремление, обезопасив своего господина.

«Не Дуэса – изящества не хватает, – подумал Алаойш, и ему стало тошно. – Однако этого киморта определённо обучала она».

В том, что методы её добрыми не были, у него и сомнений не возникло.

Когда он спустился с небес перед Радхабом, тот ничуть не удивился, словно был готов к такому повороту. Наоборот, ждал этого – и почти сразу же крикнул гортанным голосом, отдавая приказ:

– Убей его! Немедленно убей!

Взметнулись в едином порыве морт-мечи – и, судя по направлению удара, пощады не стоило ждать даже тем союзникам, что увязли в песках и не могли сдвинуться. Воздух, напитанный злой силой, вскипел, забурлил, закрутился незримыми воронками… А человек, направлявший всю ту невероятную мощь, чуть привстал в переносном кресле, обитом бархатом, и воздел руку.

Вторая рука – на ней не хватало двух пальцев – бессильно повисла вдоль туловища.

Он был страшно истощён, этот киморт – худой, иссохший, как надломленная ветвь; веки его оставались плотно сомкнутыми, как у слепого, но глазные яблоки не то быстро двигались под ними, не то дрожали. Бледную, обветренную кожу испещряли многочисленные шрамы, словно от порезов и от ожогов, а на запястьях виднелись две застарелые багровые полосы, как если бы кожу зубами рвали и потом зашивали суровой ниткой… Но притом хисте и нижнему платью из сияющего шёлка бледно-зелёного цвета мог бы позавидовать и знатный ишмиратский вельможа, а длинные чёрные волосы, блестящие, гладкие, свободно ниспадали на плечи и на спину.

С морт искалеченный незнакомец также управлялся отменно.

Алаойш едва успел опередить его – обрушить поток сырой энергии, оглушить напором и, пользуясь замешательством, быстро переломать уцелевшие мечи или хотя бы выбить их у воинов из рук. Часть потока незнакомец сумел перехватить, но это дорого ему обошлось. Лицо, и без того бледное, и вовсе посерело; он качнулся вперёд, прижимая пальцы ко рту, закашлялся – пальцы окрасились алым, и он наконец открыл глаза.

А глаза у него оказались невероятного оттенка – изжелта-зелёные, словно редкое северное вино.

«Совсем как у меня были когда-то, – оторопело подумал Алаойш. – Да и волосы я заплетал так же…»

Промелькнула даже невозможная, абсурдная мысль о сыне, которого он не знал, но тут Радхаб, почуявший, что сила не на его стороне, взревел, подлетая к калеке:

– Ах ты, дрянь! Работай! Алиш! Слышишь меня? Работай!

И залепил ему оплеуху.