Но нет, нет.

Это лишь те, кого видят глаза смертных.

Посмотрите внимательней – и заметите. Они искривляют пространство вокруг себя, обманывают органы чувств, скрывая свое присутствие, но все-таки они здесь. Фурии явились, они стоят теперь в изголовье постели Ореста, и я никогда еще не замечала в них такого сходства с женщинами, как здесь, на этом самом месте. Их крылья сложены, длинные языки скрываются во рту, пальцы согнуты, чтобы скрыть когти. Они – служанка, пережившая предательство и надругательство того, кто клялся ей в любви. Они – мать, забитая до смерти за то, что приносила в этот мир лишь младенцев-девочек. Они – вдова, за всю свою жизнь не услышавшая доброго слова, но все равно беззаветно служившая, потому что в этом ее долг, чей труп ограбили, не успел он остыть. Я вижу их всех всего мгновение и с трудом подавляю порыв протянуть к ним руку, позвать: «Сестры, мои прекрасные сестры!» Но тут одна из них взрыкивает, словно заметив легчайший проблеск моего сочувствия, и я тут же отворачиваюсь.

С другой стороны этой экспозиции стоят богини. Мы тоже искажаем пространство и чувства, чтобы найти себе место в изножье постели Ореста, и Афина стоит в центре, как глава нашего маленького отряда. Мы тоже пришли наблюдателями, как и фурии, чтобы убедиться, что никто, кроме смертных, не вмешается в это полуночное дело.

Пенелопа опускается на колени рядом с Орестом, отводит волосы с его лба, улыбается ему.

Он просыпается, сонно моргая, вроде бы замечает ее, берет за руку.

– Мама, – шепчет он.

– Нет, – отвечает она мягко, по-доброму. – Пенелопа. Это Пенелопа.

Он слегка озадачен, но потом, кажется, понимает, кивает, сжимает ее руку крепче.

– Пенелопа. Теперь я вспоминаю.

– Как ты? – Он не отвечает. Подобные вопросы не следует задавать царям – цари всегда обязаны быть в порядке, это их долг; но он еще и человек, и на глазах его выступают слезы. – Ты был болен, – добавляет Пенелопа, пока он не расплакался, отчего всем им станет еще более неловко. – Отравлен по приказу твоего дяди, Менелая.

– Моего дяди?

Короткий кивок, тихий вздох.

– Он хотел, чтобы ты обезумел. Хотел заполучить трон своего брата.

– Возможно, так было бы лучше. Я не настолько силен, как он. Я слабый человек.

Электре следовало бы сейчас выйти вперед, прикрикнуть: «Конечно, нет! Это вовсе не так!»

Но она молчит.

– Ты звал свою маму, – вздыхает Пенелопа. – Звал Клитемнестру. «Мама, мама! – кричал ты. – Прости меня».

Орест до боли сжимает руку Пенелопы, но та даже не морщится и руку не отнимает.