Бежать не было сил. Дивосил взглянул на волхвов. Двое опустили головы, а третий победно ухмылялся. Вот тебе и слуги богов! Неудивительно, что те не отвечали.
– Ладно, – он тяжело вздохнул и позволил воинам окружить себя. – По чьему приказу хоть?
– Мне не велено говорить, – ответил десятник.
Дивосил взглянул на него: сдвинутые брови, сальные волосы, синяки под глазами, бледная кожа – и шелковая рубаха, сафьяновые сапоги да пара перстней. Видимо, служил он хорошо, но эта служба давно тяготила и лишала покоя.
– Как скажешь, – Дивосил пожал плечами.
Все стало ясно, когда они свернули к терему Руболюба. За воротами с полумесяцем находился громадный двор, едва ли не больше княжеского, с баней, хлевом и порубом[39]. Последний стоял вдали от терема, словно отделенный невидимой чертой.
Когда перед Дивосилом возникла решетка, за которой темнела холодная земля, он лишь вздохнул. Что ж, зато отоспится впрок, если сразу не казнят.
Голова гудела, а спина сгибалась от усталости. Сколько можно вариться в этой кипящей грязи и смотреть, как люди топят друг друга в ней? Врут, убивают, похищают, хотя должны были сплотиться против одного врага.
Решетка скрипнула. Дивосил спокойно опустился в поруб. Десятник тут же убрал лестницу и кивнул ему на соломенную кучу – милость за то, что пошел по доброй воле. А потом его заперли и оставили в одиночестве. Даже стражу не выставили, да и зачем? Из поруба на двух ногах не сбежать.
Дивосил лег на солому. Жаль, не поел сытно перед судом, а остальное пусть идет своим чередом. Пусть Мокошь плетет узор, а ее сестра срезает ненужные нити серпом, пусть Моровецкие бегают по терему в растерянности, а Совет пирует, подкупленный Огнебужскими.
Не зря они никого не подпускали к князю, кроме своих, не зря отказывались признавать, что враг подбирается к горам – да и то не враг для них вовсе! – не зря перепугались, услышав, что Марья сбежала к степняцкому хану.
О, как же Дивосил жалел, что не догадался раньше! У него не было ни перехваченных писем, ни разговоров, но ведь все кричало о предательстве! Странное поведение, попытки стравить теремных друг с другом (чего только разбирательства в доме тысяцого стоят!), отказ помогать людям, живущим у Ржевицы, пшеном, оружием и людьми, красивые речи о том, что все в порядке и они справляются, несмотря на явные потери… О-о-о, это было очевидно!
Теперь-то Дивосил понял, почему из Гданеца приходили странные наказы. Приезжал гонец с берестяной грамотой, где писалось, мол, надо отойти от деревень, а за неподчинение – страшные муки. И неважно, что войско там хорошо укрепилось, неважно, что казнить своих же бесполезно и глупо! Ругались по-черному, но отходили, отдавая все врагу.
А через седмицу-другую приезжал еще один гонец с похожей грамотой, только там говорилось: наступайте, мол, на те же земли. Ах, отходили?! Ну и что с того? Захватывайте обратно и гоните вражину!
Какой в том смысл? А чтоб людей побольше положить! Другого нет и не было никогда. Любопытно, что им пообещали? Княжество? Но какой прок от разоренных и выжженных земель? Нет, скорее, милость и свободу.
Сон быстро затуманил разум и заставил вернуться в Ржевицу – опустошенный, сожженный, мертвый город. Земля сочилась кровью и кормила воронов. Птицы клевали тела и громко каркали, зовя собратьев на пир.
И ни одной живой души, кроме молодицы с серпом в руках. Она стояла гордо, величественно и в льняной рубахе с багряным кружевом. Не полудница, не нечисть – выше.
И улыбнулась, прежде чем исчезнуть.
XI Откровения во мраке
XI
Откровения во мраке
1
1
Кусок не лез в горло, хотя наесться перед дорогой – святое дело. Зденка принюхивалась к плошкам, всматривалась в ягодное варево, что Горыня разлил по кружкам, – и удивлялась: не отравили. Но все равно ела с осторожностью и дважды в день забегала к ворожее. Забава цокала языком и бросала косые взгляды. Ничего, потерпит! Зато Дербник теперь мог спокойно вставать и расхаживать по горнице.
Завтра будет третий день, и они наконец-то уберутся прочь из этой проклятой деревни. Правда, Горыня собирался увязаться следом, проводить, мол, чтобы не случилось чего. Зденка клацала зубами от злости. Не нравился ей староста! Да и все остальные – странные, неразговорчивые.
Деревенские безо всякого стыда оборачивались посреди улицы и не стеснялись ни наготы, ни превращения, когда звериная морда переходила в лицо. Страшно представить, какие игрища у них по праздникам! Наверняка гуляют под руку с мавками и поят Лешего кровью.
– Тебе стоит ополоснуться, – заметила Марья. – Побереги себя, Сова.
– Лучше выклевать им всем очи, – скривилась Зденка. – Добраться бы до Хортыни!
– Посадник на их стороне, – покачала головой княжна.
Зденка обомлела и выпучила глаза.
– Это как же?! – вырвалось само.
– Осмотрись, – усмехнулась Марья, – и ты увидишь лавки, печи и украшения, похожие на наши. И речь людская, с хортынским говором. Тоже наша, нынешняя.
Никогда еще Зденка не чувствовала себя настолько глупой. Как можно было не понять, не догадаться, что деревню посреди леса не сохранить без посторонних? Без города или слобод, стоявших неподалеку? Стало стыдно. Есть совсем расхотелось.
Горыня вернулся довольный и принялся хвастаться. Ему удалось раздобыть добротного коня. Марья локтем толкнула Зденку, мол, я же говорила. Староста держал их за глупых девок, раз думал, что поверят. Не Леший же ему коня преподнес!
Отвар с земляникой и малиной остыл, каша по-прежнему оставалась горячей и навевала невеселые мысли. В княжеском тереме ее подавали редко – по праздникам и во время обрядов, когда люд веселился и славил богов. Но в деревне никто ничего не праздновал. Ай, тьфу!
Зденке стало плохо от собственных мыслей. Может, у них другая пища давно закончилась, а она тут думает невесть что. Стоило бы показать благодарность, а не жевать с таким лицом, будто хозяин подал им жимолость.
Горыня же светился от гордости и разошелся так, словно целый век не хвастался перед молодицами. Княжна кивала, улыбалась и пила, и лучше бы это была показная вежливость, как принято у всех родичей Мирояра, бояр и всяких купцов. Хитро: Марья сама же заметила неладное, а теперь спокойно ворковала с Горыней. Сразу видно – выросла в тереме. У Сытника-то споры, недомолвки и ссоры решались иначе – кулаками, ножами, стрелами, реже – хмелем. Да, князьям и – особенно – их дочкам не положено биться. У великих белоручек все всегда было сложнее.
– Пойду проведаю Дербника, – Зденка вытерла руки о рубаху и, оставив недоеденную кашу, вышла из горницы в сени, а оттуда – к захудалому двору.
Кривая луна висела в небе, через несколько дней станет полной, круглой, словно хлеб у хорошей хозяйки. Вокруг нее рассыпались огоньки, точно стежки Мокоши. И ни облачка. Может, Мать укрыла кроны одеялом и спрятала Дикий лес от злой сестры?
Зденка минула тын и зашагала к избе ворожеи. Сердце забилось быстрее из-за неясной тревоги. Жутко, когда впереди ни одного оберега от нечисти, ни одного окошка, где горела бы свечка или лучина. Горыня говорил, что перевертыши редко жгут огни, ведь звериные, птичьи глаза хорошо видят в темноте.
И все же Зденка чувствовала себя голой. В лесных оборотнях текла кровь Велеса, почти не смешанная с человеческой. Среди них простая сова, привыкшая к теплу, мясу, двум ногам и рукам, – выродок. Такую и убить не жалко, лишь бы род не позорила.
Недаром чутье подсказывало: глядят чужие глаза невесть откуда, нелюдские, оценивают, как движется, что делает, о ком волнуется, выжидают, решая, схватить или отойти, чтобы не мешать. Оно и понятно – не доверяли перевертыши чужакам.
Зденка постучала в дверь. На другом конце деревни завыл волк. Видать, вернулся с охоты или, наоборот, собирался в лес за добычей. Ему вторили еще двое. С дерева, стоявшего неподалеку, сорвался филин и с уханьем взлетел в небо.
Сердце заныло. Как же страшно! А вдруг пугают нарочно? Пытаются сказать, чтобы убирались подальше и забыли дорогу в деревню. Зденка и рада бы – осталось пережить ночь и выехать на заре.
– Снова ты, – Забава открыла дверь и впустила ее. – Бегаешь словно к помирающему.