– Я волнуюсь, – она старалась говорить спокойно. – Мне не все равно, что происходит с моим, – поджала губы, – братцем.

Ворожея усмехнулась. Зденка собрала волю в кулак и пробежала сени. Неважно, что знала и думала Забава – лишь бы не болтала лишнего.

– Вернулась, – Дербник сидел на лавке и допивал очередной отвар. Заговоренная вода вместе с травами творила чудо: еще вчера он был бледным, а теперь от слабости не осталось и следа.

– Ага, – Зденка устроилась рядом. – Хорошо, что ты живой.

Ай, вот ведь язык! Хотела сказать, мол, рада, ведь тревожилась сильно, но отчего-то не смогла. Не потому ли, что Дербник поправил рукой спутавшиеся кудри и в упор взглянул на нее? Ну что за очи, а! Так и переливаются медом.

– Скажи мне, – начал он, – что такого тебе наобещал Пугач?

– Ничего, – огрызнулась Зденка. – Ничего, веришь ли!

Дербник покачал головой и отвернулся. Не поверил.

– Я видел, как вы уходили в город. А потом ты начала вертеться вокруг него так, словно хотела выпросить что-то или ждала одобрения.

Про птичий день он умолчал, и на том спасибо. Зденка не знала, что ответить: да, она вилась возле Дербника, иногда чуть больше, чем следовало. Сказать правду – засмеет и начнет сторониться.

– Да, уходили, – она прикусила губу. – Да, Пугач хотел, чтобы я следила за княжной, но уехала я по своей воле.

– Зачем? – удивился Дербник. – Разве тебе не жилось спокойно в тереме? При князе да в тепле!

Забава засмеялась, и это стало последней каплей. Зденка шикнула на нее и… замерла. Они находились посреди леса, в деревне оборотней, а впереди стелилась нелегкая дорога в Хортынь, а в Хортыни – путаница с посадником и еще невесть кем. Дербнику и Марье придется нелегко, да и ей достанется. Зачем тогда усложнять? Вешать еще одну ношу, мол, на, тащи этот мешок, да без волокуши[40]и не вздумай жаловаться – сам нарвался.

– Чутье, – невозмутимо ответила Зденка. – Испугалась за вас, веришь ли! Думаешь, хорошо мне в птичнике зерно клевать, пока сердце в ребрах скачет!

– Ежели так… – в его голосе мелькнуло сомнение, – славно. Я рад твоему беспокойству.

Дербник глотнул отвар, поморщился и поставил кружку возле лохани с водой. Хоть бы поверил!

– Как княжна? – теперь он смотрел иначе, с нескрываемым любопытством. – Жива, цела, сыта?

Зденка сдержалась, не выругалась, хотя сердце болезненно сжалось. Конечно, ей не сравниваться с Марьей – та и в обносках держалась гордо, а голос и говор у нее словно медовое варево.

– Славно, – пришлось отвести взгляд. Краснеть, бледнеть, казаться то злой, то тихой за одну лучину Зденке не хотелось. Это в птичнике можно было отмахнуться, мол, Сытник загонял или кровавый хмель голову закружил, а здесь – как в голой степи: все видно. И Забава ехидно усмехается. Вот же навья девка!

Про Марью Дербник расспрашивал осторожно. Пытался показать, что не волнуется, но Зденка видела румянец на щеках, слышала, как его пальцы стучат по лавке. Кого этот глупец пытается обмануть? Тут с первого взгляда прочесть можно!

– И это еще у нас дикие порядки, – хмыкнула Забава.

– Ты о чем? – повернулся к ней Дербник.

– Да так, – махнула рукой ворожея, – вспомнилось кой-чего, когда еще девкой бегала.

Зденка рыкнула, вложила все свое отчаяние в кулак и стукнула по стене. Изба выдержала. Забава отвернулась и занялась травами, а Дербник покосился с недоумением.

– Тяжело, – отрезала Зденка. – Не один ты переживаешь.

Тут не поспоришь. Разговор и без того был выматывающим. Сил оставалось мало.

В воздухе запахло мятой. Забава зажгла тонкую охапку и принялась расхаживать по горнице, очищая ее от дурного. И от Зденки со своим ее волнениями. Намек был явный.

– Отоспись, пожалуйста, – сказала она Дербнику напоследок и с облегчением покинула избу.

Странное чувство: вроде тянет так, что жить не можешь, а как присядешь рядом – так захочется вскочить и побежать. Может, Зденку со зла приворожили? Надо будет спросить у Любомилы. Их ведунья справится: успокоит, очистит сердце и вырвет оттуда ноющие комки.

Жаль, раньше не решалась – боялась признаваться вслух и думала, что справится сама.

2

2

Холод вырывал из сна несколько раз. Дивосил выныривал из мрака в сырой поруб, выдыхал и уходил обратно, возвращаясь в Ржевицу.

Цепкие руки мертвецов хватали его. Полусгнившие тела шли вперед, пытаясь дотянуться – дотронуться до ноги, головы, лица, груди, посмотреть в глаза и спросить: «Почему? Почему ты, а не мы?!»

Это было несправедливо. Дивосил и сам понимал, но не мог ничего сделать – так и стоял на вышине. Воины плевались кровью, кричали, пытались пронзить стрелой, но ничего у них не выходило. Мертвым не задеть живой плоти, не растерзать ее, не растащить по кускам.

– Гнилое семя! – кричали отовсюду. – Гнилое семя! Под серп, под серп надо!

Серп? Тот, что у полуденниц? Кажется, Дивосил видел его раньше, хотя никогда не сталкивался с полевой нечистью.

– Под серп! Под серп! Под се-ерп! – вопли переходили в шипение.

Воины рассыпались и превращались в змей. Ползучие гады пучили глаза и подбирались к ногам, копошились. Еще миг – заберутся под рубаху и искусают. Дивосил смирился. Внутри не было страха – одна лишь покорность.

Хватит с него жизни. Сыт по горло. Пусть сгрызают.

Лязг железа заставил проснуться. Снова. Лучше бы разорвали.

Дивосил протер глаза и убедился, что ему не послышалось. Где-то сверху и впрямь звенело железо, витязи кричали и переругивались. Наверное, Любомила заметила, что его долго нет, и подняла шум. Глупая мысль, но приятная. Он же простой травник, да и снадобья варил не самые крепкие.

Звон стих. Над решеткой показалось обеспокоенное лицо воина в багряном плаще. Княжеский, значит. Как странно! Неужели Мирояр озаботился? Дивосил с удивлением смотрел, как тот открывает решетку и скидывает лестницу из веревок.

Лезть по ней – то еще удовольствие. После долгого валяния на соломе тело слушалось плохо, совсем занемело.

– Живой? – воин осмотрел Дивосила. – Славно.

Чародейские стражники стояли поодаль, опустив головы. Не нравилось им позориться перед княжескими воинами, хотя тех было всего трое.

– Что случилось? – Дивосил прошелся, разминая ноги. Тяжело, оказывается, сидеть в порубе. Кровь стынет, застаивается, а после освобождения как потечет, как побежит – аж все тело скрутит!

– Сам узнаешь, – воин отмахнулся и направился к выходу.

Дивосил поспешил следом, стараясь не отставать. Кажется, прошел день, может, два, не больше, и все это время он был в полубреду. Зато стало понятно, почему боги не приходят к людям: не каждый выдержит такую встречу. Поговоришь пару раз – и потеряешь сам себя, заблудишься в междумирье и утонешь, став похожим на навей.

Во дворе у Руболюба ничего не поменялось, зато за воротами их ждал Пугач, бледный и настороженный. Поджав губы, он кивнул витязям и вручил каждому по две серебрушки. Дорого, слишком дорого! Проще было взять нового травника в терем.

Когда стражники скрылись за поворотом, довольные платой, Пугач схватил Дивосила за горло и злобно прошипел:

– Прекращай глупить, навий ты сын!

Земля ушла из-под ног. Раздраженно выдохнув, он резко разжал цепкие пальцы. Горло защипало, изо рта вырвался хрип, а следом – кашель.

– Боги спасли тебя, – объяснил Пугач, – но ты не ценишь их дар и творишь невесть что. Не тебе одному здесь трудно, мальчишка.

– Я не просил, – едва слышно произнес Дивосил. – Это чудовищно.

– Не сравнивай богов с чудовищами! – рявкнул он. – Мокошь-мать днем и ночью плетет узор с твоей нитью! И ты ей нужен.

Это и впрямь чудовищно: быть выжившим. И раскрывать душу перед не самым хорошим человеком. Казалось, с птичьего праздника минул целый век, перевернувший мир с ног на голову. Тогда Пугач сжигал детей – теперь же он спасает Дивосила и чуть ли не угрозами велит ему жить.

– Я схожу с ума, – пришлось признаться. – Ты не представляешь, как все плывет и переплетается иной раз.

– Не ты один, – Пугач взглянул на него так, будто понимал, чего стоил каждый прожитый день. – Поверь, тебе есть за что держаться.

А вот не верилось! Умом он понимал, что, возможно, ценен для Любомилы и кого-то еще, раз уж вытащили из поруба и пошли против чародеев, но сердце твердило о другом.

Когда они вернулись, Пугач пригрозил, что в следующий раз изобьет до полусмерти. Мол, раз надо вбивать в Дивосила волю к жизни кулаками – значит, вобьет. Почему – не сказал. Наверное, Любомила попросила из сострадания, больше некому. Мысль о князе Дивосил отгонял – у Мирояра хватало забот по самую шею. И он не ошибся.