Заросли шиповника пламенели по бокам, обнимая клены, дубы и орешники. Тропка снова разделяла их и не пряталась под ветвями. Сердце постепенно успокаивалось. Казалось, еще миг – и тревога растворится. Но не тут-то было: по щеке прошлась еловая лапа, мол, держи, княжна, и знай, что здесь тебе не рады. Марья вскрикнула не столько от боли, сколько от неожиданности. А ель словно ехидно усмехнулась, покачав громадными ветвями. Вот бы срезать их серпом, чтоб не хохотали!

– Осторожнее, – осадил ее Дербник.

Марья поморгала и дернула плечами, приходя в себя. Чего это она? С каких пор деревья серпом режут? Подумаешь – ель! Если всмотреться, то диво дивное: засохший шиповник обнимал ее корни, пытаясь дотянуться к иголкам.

Хорс не показывался – прятался за слугами Перуна. Серые тучи расстелились по небу и лениво ползли вдаль. Слаба была Морана – лишь по утрам покрывала землю изморозью и уходила. А может, это Леший не торопился пускать ее в свои владения? Вдруг за лесом бушевала вьюга, а земля крепко спала и набиралась сил до прихода Лели?

Марья поникла. Мысль о долгой зиме огорчала ее. Ни игрищ, ни улыбок – люд ходил бледный, безрадостный, пугливый. Что в захудалой избе, что в княжеском тереме боялись теней, жгли побольше лучин да заморских свечей, а боярские и купеческие дочки прятались, лишь изредка собираясь вместе, чтобы погадать и попытать счастья.

Будь Марья боярышней, тоже радовалась бы, а так – на плечах целое княжество, что зимой жило впроголодь и опасалось врагов. Могли прийти, забрать последнее, увести детей и девок в плен, а еще ведь полюдье! Бояре отправлялись на него с кислыми лицами и привозили все меньше. В этот раз повозка будет скуднее. Чего только стоила потеря Ржевицы с ее полями и лугами! Щедрая земля окружала город, богатая на пшеницу. Жаль, не защитили!

Лучины тянулись медленно, мучительно. Лес сжимал кронами, ветками, колючими лапами, давил, не желал отпускать. Приходилось, да неохотно. Горыня – и тот ругался, когда тропа виляла.

Когда чаща поредела и сквозь ряды толстых деревьев прорезались тропы, у Марьи отлегло от сердца. Выбрались к перелеску! Кустов стало меньше, едва живой травы – больше. В ней замелькали алые поганки – еще один след осени.

Время побежало рекой. Две лучины – и перелесок перешел в поле. Широкая дорога привела их к большаку. Оттуда до Хортыни рукой подать. Город стоял между лесом и скалами, кормился благодаря Ржевице и животине. Теперь, наверное, переживал не лучшую пору.

Черногорье возвышалось над Хортынью коршуном. Светло-серые, точно заболевший Хорс, скалы из песчаников и глины грозно смотрели на путников. С правой стороны их обнимал лесок, не чета Дикому – сплошь кустарники, деревца да трава.

Город стоял у подножья. В старых записях Марья читала, что когда-то Хортынь была вторым Гданецом, но после проклятия захудала. Люди не желали задерживаться в ней надолго, а кто оставался – дичал и понемногу терял все человеческое.

– Да здравствуют боги, – облегченно вздохнула Марья.

– Глазам не верю! – воскликнула Сова, разглядывая горы. – Всем крепостям крепость!

– Матушко-природа, – с уважением произнес Горыня. – То ее владения.

– Не только, – шепотом добавил Дербник. – Надеюсь, ты довольна, княжна.

Дышать возле Хортыни и впрямь было нелегко, как будто тяжелые камни превратились в воздух. В чаще-то свежо, а тут… Непонятно.

– Назад не поеду, – шикнула на него Марья.

В этот миг ее особенно сильно кольнуло неверие и трусость Дербника. Сколько можно сомневаться?! Одно дело – когда Гданец возвышается неподалеку, другое – пройденный путь, долгий и трудный.

Осталось совсем немного, самая малость – разузнать о Сытнике да провести обряд.

Чем больше Марья приближалась к горам, тем сильнее крепла в ней чувство, что надо непременно выпустить чародея на волю. Пусть Совет попляшет, пусть Огнебужские побегут прочь, пусть откроется черная пасть и сожрет всех виновных! О, до чего же тепло становилось на сердце, стоило ей подумать об этом.

Так должно было быть и так будет.

XII Чародей и горы

XII

Чародей и горы

Она подводила княжну к краю. Та брела следом покорной овечкой и даже не думала сопротивляться. А впереди – пустота, в которой бушевал черный, колючий вихрь, полный боли и ненависти. Если бы этот вихрь не сводил его с ума, чародей сам бы оттолкнул княжну, уволок ее подальше, за ворота столицы и оставил бы там. Но он не мог. Потому что держаться не было сил. Тут либо прыгать в безумие самому, либо разделить его по частям.

1

1

Дербник оставил Марью и Зденку на постоялом дворе, наказав Сове следить за княжной и Горыней. Сам он побрел по улицам, надеясь найти харчевню или зеваку, которого можно расспросить. Догадки о страшных обрядах не давали покоя, мысли лезли одна мрачнее другой.

В Хортыни почти не было теремов – сплошь землянки да избы с крепкими тынами. И тишина. Не галдели девки, не гомонили мужики, купцы – и те торговали молча, не зазывали люд поближе, чтобы похвастаться тканями или каменьями.

Дербник потоптался, посмотрел на рядок изб и обомлел. Кое-где вместо коньков и соколов были вороны – иссиня-черные, выкрашенные то ли сажей, то ли чем-то еще. Уж не дегтем ли! Да за такое в Гданеце уже б давно высекли или чего похуже! Он свернул на другую улицу и прошелся, рассматривая крыши, тыны, окна. Коньки и вороны с издевкой косились на Дербника, на некоторых створках он заметил намалеванные перья вместо узоров, не соколиные и не совиные. Какая гадость! Давненько князь Мирояр не гостил в Хортыни! И куда только глядит посадник?!

Он завернул к харчевне, надеясь разузнать, что творилось в городе и не заезжал ли сюда княжеский посланник. У крыльца толпились мужики с кружками кваса. Завидев Дербника, они переглянулись и отошли в сторону.

Внутри было тускло: у одного-единственного стола догорала лучина, там же возился хозяин.

– Да благословят тебя боги, – неуверенно заговорил Дербник.

– А, боги, – словно призадумался хозяин. – Чего надо-то?

Мужик, седой, с редкой бородкой, был на голову ниже Дербника, но посмотрел так, что тот невольно сгорбился. Стало неприятно, аж тело пробрало!

– Из Гданеца я, – он решил не хитрить, – ищу своего друга. Он проезжал тут седмицу назад.

– Был какой-то, – мужик махнул рукой и отвернулся. – Девки галдели чегой-то.

– И куда подевался? – Дербник едва не рыкнул, теряя терпение.

– Та вродь здесь, – хозяин харчевни пожал плечами. – Не съели ж!

– В Хортыни? – Дербник заволновался: вдруг повстречает Сытника посреди улицы?

– Ага, – отозвался мужик. – Но ты не спеши, лучше выпей квасу.

Медяков при себе не было, а разбрасываться серебром или каменьями Дербник не спешил. Не стоило оно того, разве что…

– Скажи-ка, – он наклонился к хозяину и перешел на полушепот, – а не пропадали ли у вас люди?

– Тебя будто вчера из бани старухи вынесли[42], – мужик уставился на Дербника как на умалишенного. – Знамо дело, кого зима губит, кого лес уводит.

Он ухватился за эту нить и принялся расспрашивать, но от него отмахнулись, мол, не хочешь брать квас – ступай своей дорогой. Может, в другую харчевню зайти? Или вернуться на постоялый двор и повертеться там? Дербник с него и начал, да только там все были приезжие, а хозяин отмалчивался.

Стоило выйти наружу, как гомон у крыльца стих. Мужики косились, мол, долго еще будешь бродить поблизости? Расспрашивать их бесполезно. Пришлось свернуть на третью улицу, грязную и совсем бедную. На главной-то хоть избы были украшены и тыны стояли крепкие, а тут – сплошь землянки и помои снаружи.

Чутье говорило Дербнику бежать подальше и не оглядываться. Не зря ведь сказывалось: чем беднее человек, тем больше в нем злобы и ненависти. Здесь его могли убить за одну чистую рубаху или башмаки. Но ведь на людской жадности тоже можно было сыграть, как на гуслях.

Он миновал половину улицы. Чумазые дети, что бегали у тынов, стихали и прижимались друг к другу. Словно Дербник хворь чужеземная, а не простой молодец! Не рады ему в Хортыни. Это чувствовалось в словах, взглядах, да даже в воздухе! Хоть к посаднику иди и с него спрашивай!

Смачно выругавшись, Дербник с облегчением покинул бедняцкую улицу и вернулся на постоялый двор, в корчму. Среди приезжих было легче: никакой злобы, сплошь любопытство да пустые сплетни, что тянулись ниткой из Гданеца. Марья слушала с любопытством, Зденка лишь усмехалась. Кажется, ее веселила наивность княжны.

– Может, поднимемся? – предложил Дербник. Ему не нравилась похабщина, которая долетала до их ушей.

– Выдохни, – ответила Зденка. – А то нависаешь Перуновой тучей.

Он зыркнул на нее и вкратце описал прогулку. Харчевня, грязь, злоба и молчание. Ничего хорошего.

Марья отхлебнула квасу и хотела что-то сказать, но не успела – в корчму зашел до боли знакомый человек. Все трое разом обомлели: седеющие пряди, хмурое лицо, шрам на щеке и меч, один из самых легких и острых в Гданеце.