Когда Дивосил подошел к светлице ведуньи, она налетела вихрем и влепила ему смачную оплеуху.
– Чтоб тебе всю жизнь одну полынь пить, если снова такое учудишь! – воскликнула Любомила.
Еще одно проклятье на его голову. Впрочем, заслуженное. Дивосил не удивился.
– Я напугал тебя, – признал он. – Но меня схватили у капища. Я был не совсем в себе.
– Крысы, – отрезала Любомила. – Ничего, с ними скоро разберутся. Давно пора разогнать эту свору.
Ведунья усадила его за стол и поставила плошку с остывшей похлебкой и отвар с мятой и медом. Неужто ради Дивосила спускалась на кухню? А сама-то ела? Отказаться бы, да только Любомила так глядела, что сожгла бы. Пришлось принять угощение.
Мысли приходили разные. О снах, о видении в капище, о волхве и чародеях. Дивосил не собирался молчать – как только поест и умоется, сходит к князю и расскажет про подкуп. Уж это нельзя так просто оставить.
«И чего ты хочешь добиться? Посеять смуту? – голос, шедший изнутри, был пронизан сомнениями и недовольством. – Будет еще больше раздора и крови, а зима-то не за горами, а?»
Дивосил стушевался. Но нет, молчание – это тоже предательство, пусть и неявное. Князь не любил Совет, но считался с ним, как было принято. А еще Мирояр боялся хваленой чародейской силы. Правда, никто за последние годы не видел, чтобы Совет плел сильные чары – скорее запугивал и пользовался славой. Странное дело.
– Когда будут топить баню? – спросил Дивосил.
– Вечером, – улыбнулась Любомила и добавила: – Это ты верно решил.
– Мне нужно к князю, – задумчиво произнес он. – Есть… кое-какие мысли.
– Только сгоряча не руби, – посоветовала ведунья. – Мирояр нынче мрачнее тучи. Марья-то так и не объявилась. Погоню послали, а толку? Как в прорубь провалилась! Даже моя ворожба ее не видит.
– Мертва, что ли? – удивился Дивосил.
– Если бы! – посетовала Любомила. – Мертвую я увидела б! А тут ни то, ни другое.
Новый рой мыслей закопошился в голове. Что ему пытались сказать богини? Семя, рождение, нить… и ничего про Черногорье! Мокошь ткала новое полотно, без старой войны и склок между чародеями. Дивосил догадывался: что-то станется с Советом, а Огнебужское княжество остановится на достигнутом или обложит их данью.
Вопрос про волхвов отпал сам собой. А вот княжна, потерянная Марья Моровецкая, которой не сиделось на месте, попала в неприятности. Тут одно из двух: либо Мокошь-мать скрыла ее от грядущих бед и унесла в Ирий на время[41], либо ее затянуло к навям и проклятым духам.
– Опять себя пожираешь, – проворчала Любомила. – Не твоя то вина, пойми уже!
– Не может княжий род так угаснуть, – поджал губы Дивосил.
А может, потому война и закончится? Умрет Мирояр, не оставив наследников, а бояре и Совет подчинятся… Кто там нынче у Огнебужских правит? Младеш вроде. Недавно уселся и продолжил дело рода. Ему и подчинятся. Всяко лучше, чем без слуги Перуна жить.
– Не может, – согласилась ведунья. – Вот и я думаю, что Марья вернется или силком приведет кто.
Чуть меньше седмицы прошло. Не такой большой срок, чтобы бить тревогу и разводить погребальные костры, думая, будто княжна погибла вдали. Мирояр будет искать дочь до последнего, пока не впадет в отчаяние или не увидит мертвое тело.
Любомила была права: тут Дивосил ничем не поможет князю. Принесет недобрую догадку, а если та окажется правдой, то… Денег из сундуков чародеев хватит на оружие и пару крепостей. И еще останется на зерно и слюду для окон. При таких богатствах весь Гданец зиму переживет, да и другим городам достанется.
«Пожалуйста, пусть оно окажется правдой и пусть у княжества будет защита», – взмолился Дивосил.
Он так жаждал увидеть несокрушимые ворота и народ, живущий в спокойствии и сытости, что был готов пожертвовать чем-то меньшим.
3
3
Марья очнулась в холодном поту у крыльца. Надо же – окаменела, когда вышла из избы Горыни. Чужая кровь защищала княжеский род, и от этого становилось не по себе. Велика плата за спокойствие Гданеца. Если десяток весен назад их враги утихомирились, то теперь снова нападали и не собирались никого щадить. Отец рассказывал, что род Огнебужских сам не мог решить, что делать: то ли предлагать мир, то ли идти до конца, брать столицу и облагать данью. И кто знает, что хуже: сожжение, жертвы, разруха или медленное уничтожение, с промежутками в несколько лет.
Теперь Марье стало ясно: в войне были замешаны боги, и не с людьми надо говорить, не у чужого рода просить милости, а у Перуна, Велеса и Мокоши.
– Княжна, – тихо позвал Дербник.
– Я в порядке, – тряхнула головой она. – Нам пора.
Березник топтался на месте и фырчал, мол, опять вытащили на холод и заставляют мчать невесть куда. Марья сникла: тело до сих пор болело после долгой дороги. Оставалось надеяться, что путь к Хортыни не займет много времени.
– Долго ехать? – полюбопытствовала она у Горыни.
Староста или держал их совсем за несмышленышей, или не скрывал, что водит дела с городом. Он собирался прикупить кое-каких вещей к зиме, зерна, муки, ткани. Марья чуть не спросила: «Как же ты, друже, потащишь это все через дебри?»
– Как хозяин накажет, – ответил Горыня. – Обещался вывести к вечеру, а там поглядим.
Дикий лес тянулся далеко, аж на несколько волостей. Если зайти и принести добротную жертву князю, то можно было через день выйти с другого конца. Но если Лешему или мавкам не понравится жертва, будешь плутать седмицами. Или наткнешься на болото с лихими марами.
Им повезло. Леший не собирался водить Горыню вокруг да около – видать, ценил старосту оборотней. И за какие только дары? Марья второй день думала о союзе между слугами Велеса и лесным князем. Нечисть могла объединиться только против одного врага – людей. Но почему тогда Горыня помог им? И кем был «он», о котором твердил староста? Неужто Лихослав?
Марья забралась на Березника, Дербник запрыгнул следом, и они тронулись в путь. Впереди ехал Горыня, сзади – Сова. Перевертыши провожали их косыми, злыми взглядами. Если бы не староста – наверняка плевались бы проклятиями.
За околицей светились смарагдовые огоньки: лесные духи следили за чужаками. Они бежали по покрывалам червонных листьев, по сырой земле, просачивались сквозь кусты, что торчали толстыми иглами между деревьев. Горыня повел их по протоптанной тропке, видать, хорошо знакомой.
Свежий воздух щекотал горло, смесь запахов кружила голову. Прелость и хвоя сливались воедино, едва заметно тянуло болотом. Марья одернула себя: не стоило поминать топи! В лесу всякая лихая мысль становится явью, оживает чудищем, оборотнем или огромным оврагом, на дне которого прячется сама Смерть.
Вацлава рассказывала, что заплутавшие люди иногда возвращаются из чаши, но – безумными, с широко распахнутыми очами и бессвязной речью. Неудивительно. Когда перед лицом возникает неведомая чудь или собственный кошмар, поневоле бежишь, пятишься или замираешь в ужасе.
«Ай, глупая, – поругалась Марья, – сказано же: не думай про злое!»
Только тревожные мысли сами пролетали в голове. Не зря учили: от мшистой чащи добра не жди – затуманит голову, заберется в сердце, вырвет его, выпьет всю кровь. Жаден до нее лес, ой как жаден! Марья чувствовала его голод, желание схватить людей, таких теплых и беззащитных, и впиться клыками в кожу.
– Не бойтесь, – отозвался Горыня. – Они сонные, скоро совсем спрячутся и задремлют до весны.
– Ага, и перекусят чье-нибудь горло перед сном, – мрачно заметила Сова. – И хорошо, если наше, а не Марьино.
– Хворь тебе на язык, – выругался он.
Иной раз тропка обрывалась кустами. Горыня цокал языком и поворачивал коня. Березник шел следом, ветви едва задевали копыта. Марья от страха жмурилась и льнула поближе к Дербнику. Жуть какая! Едва ли не вся жизнь проносилась перед глазами. Видимо, испытывал их Леший, проверял, хватит ли мужества преодолеть преграду, с виду простую, на деле – колючую. Так ведь и брюхо коня можно поранить!