То, что здесь, в этом времени, тело у меня молодое, лишь оболочка. Вы же не знаете, люди служилые, что внутри сидит человек, который бывал в очень и очень многих переделках. Имеет и боевой, и оперативный опыт работы. Так что — дело не простое, снять пост из четырех человек, но вполне подъемное. Были бы более привычные мне, современные средства, под рукой имелись, работа проще шла.

Эх… Мне бы пулемет и бесконечные патроны…

Усмехнулся, фантастика все это.

— Кафтан-то и доспех.

Точно. Я принял все снаряжение. Начал одеваться. Так высохну быстрее, а то не ровен час еще простужусь. В семнадцатом веке воспаление легких не лечат, так что не надо оно мне. Накинул кафтан, сразу как-то теплее стало. Следом юшман. Ремни затянул, покачался на носках. Перекинул ремень с саблей, опоясался. Шапку одел.

Вот, теперь на человека похож.

Был диверсант, стал боярин, воевода. Одежда все же многое дает, недаром по ней встречают.

Добрались вдвоем до лагеря сторожей. Лошади как стояли спокойно, так и продолжали. На нас им было все равно. Привычные они к людям. А то, что не хозяева их, так это… Бывает. Значит, не первый раз конь седока меняет. Не личный он, не боевой товарищ, как мой основной, а просто один из рабочих инструментов.

Подошел к шалашу. Присел над оглушенным. Глянул, пощупал пульс на шее. Жив, но в себя еще не пришел. Поднял, тряхнул, подтащил к дереву, упер. Он начал в себя приходить, застонал, попытался потянуться, но путы держали.

Пару пеньков поставил рядом. Махнул спутнику, садись, мол, поговорим на троих.

Легонько отвесил пощечину пленному. Тот встрепенулся, как ушатом воды окатили. Глаза круглые, ошалелые. Смотрит, понять не может, что происходит, дергается, выпутаться пытается. Мычит, кляп жует.

— Значит так, мил человек. — Я смотрел на него холодно и серьезно. — Сейчас я выну кляп, и если ты вздумаешь орать, то отрежу тебе ухо. Ты меня понял?

Тот закивал, быстро-быстро, уставился на меня, перевел взгляд на сотника, потом опять вернулся ко мне.

— Правило простое. Я задаю вопросы, ты отвечаешь. Нарушил, получил затрещину или в нос кулаком. Ты меня понял?

Он вновь кивнул. На этот раз один раз без суеты.

Я посмотрел на Тренко, тот наблюдал. Сложил руки перед собой. В разговор наш не полезет, ему интересно больше, как я работаю. Но и послушать тоже, куда без этого.

— Что там, без нас с переправой справятся?

— Да, собратья, бойцы опытные. — Ответил он, не отводя взгляда от пленника. — Филорет присмотрит за порядком. Они тут скоро уже все будут. Там на пяточке, где трупы…

Услышав это слово, в глазах пленного я увидел еще больше усилившийся страх. Сотник продолжал:

— Остались, человек десять, может пятнадцать от силы скопиться. Двинуться к нам.

Это хорошо. Как придут, так и решим, что с этим разбойником делать. Ну и, конечно, по его словам оценим полезность. Военнопленный, конечно — что есть, то есть. Но до конвенций еще далеко. А здесь за предательство и пособничество татарам думаю, петля или чего похуже.

Ладно, начали.

— Ты Жуку служишь? — Я неспешно вынул кляп из его рта.

Он моргнул, чуть покрутил головой, закивал.

— Да, г… Да.

— Сколько вас у него?

— Так это, в дозоре-то тут четверо, со мной значит. — Он икнул, побледнел, видимо, понял, что остался один, раз других захваченных людей рядом нет. — Еще двое на мысе, за рекой следят…

— За Воронежем?

— Так есть.

Ага, значит, засекут наших стрельцов. В целом — и так и так было хорошо. Имелся у меня план на оба случая. Главное только для его реализации знать, видели люди Жука стрельцов или нет. Выходит, видели, малость скорректируем и действуем.

— Еще кто?

— Еще дозором вдоль Дона ходят трое. Мало ли чего. А остальные, восемь и сам атаман в поместье должны быть. Ну и мужики с ним там.

— Мужики?

— Работники, холопы, значит, эти… Ну рать посошная. Строють.

Я посмотрел на сотника, тот пожал плечами. Да, нанимал Жук каких-то людей. А кого-то, скорее всего, ему еще и Маришка доставляла. Пленных всяких, захваченных ее бандой, на работы. Сомнительно, что и нанятым что-то заплатят. Скорее, все они здесь в рабстве оказались.

Спросил чуть помолчав:

— Татары есть?

Допрашиваемый икнул, глаза выпучил, молчал.

— Ну. — Я неспешно достал бебут, подвел к его горлу острие. — Говори!

— Были, три дня как. Дозор передовой. Ушли.

— Куда ушли?

— Так это, в Поле.

— Сколько?

— Семеро.

— А большие силы? Где?

Я видел, как жила бьется на его шее, ощущал, что дышит он с нарывом. Ему страшно, невероятно. Клинок находился рядом с ней. Неверный ответ, миг и кровь хлынет — не остановишь. А умирать-то никому неохота.

— Так это… — Просипел пленный.

— Что за татары были? Кому служат?

— Не знаю я.

Хлесткий удар левой в ухо опрокинул связанного. Тот рухнул, завыл. Ответ был неверный, не принимался.

— Говори, хуже будет. — Сказал зло. Поднял его, посадил на место, уставился в глаза. Кинжал из руки не выпускал, вновь уткнул в горло.

— Так, сам Джанибек Герай идет с войском. — Начал тараторить пленный. — В Поле он. Тысячи с ним, слышишь, боярин, тысячи. И что, что мы все тут с этим? А? Что?

— Тихо.

Он замолчал, смотрел на меня. Ждал вопроса. Правила усвоил хорошо, жить хочет, но вряд ли получится.

— Жук же твой не с самим Джанибеком говорил. Люди были иные. Верно?

— Да.

— И что, верны ли они названному сыну хана, а?

— Так я, так откуда. — Задергался пленник.

— Уши же у тебя есть. Ты не думай, у нас их много, ушей-то. Мы Тутая Аргчина огнем пожгли немножко. — Я аккуратно резанул связанному кожу в районе ключицы. Совершенно неопасно, но больно и показательно. Такой шаг недвусмысленно обозначает мои самые серьезные намерения. — Пожгли грудь ему, значит…

— Так это, Тутай-то, Тутай. — Глаза, допрашиваемого чуть на, вываливались из орбит. — Он-то и был, но давно, с неделю может. Нет, нет. Даже дней десять. Не помню я, не помню, боярин.

Заныл, хлюпнул носом, смотрел как собака побитая.

— А ты вспоминай, о чем говорили они с Жуком.

— Так это, так о гонце. Ага, значит, говорили, что хан Селямет плох, что пошлет к сыну названному своему.

— Ага. — Я подхватил настрой говорившего, добавил, как бы его мысли за него самого. — Точно выходит, гонец от хана и что татары уйдут, так?

Я почувствовал, что сидящий рядом сотник буравит меня взглядом. Совершенно не понимает, о чем я говорю с этим пленником. Ну и понятно, а зачем оно ему. Я же татар в тереме воеводы допрашивал при Пантелее и еще одном служилом человеке. Не расползлись сведения.

Пленник тем временем продолжал:

— Так это, гонца-то, Тутай должен был. — Он сглотнул. Перевел взгляд с меня на Тренко. — Я-то человек простой, мне что скажут… Я же подневольный. Служилый я. Вы поймите.

— На меня смотреть, падаль, в глаза. — Злобно выпалил я. Дернул его. — Ты, сука такая, татар на землю русскую пускать помогаешь. Понимаешь! Ты надолбы на Песчанке срывал? Ты за одним столом с Жуком сидел, а?

— Так это. Так я.

— Ты! Пес?

То меня так звали, теперь вот как-то само на язык наворачивалось. Но запугать этого гада нужно было до смерти, до мокрых портков. Чтобы все выложил.

— Так приказ. — Слезы потекли из его глаз. — Приказ же.

Он вдруг собрался, затараторил вновь.

— Я-то что, я-то маленький человек. Меня приставили, я и работаю. А Жук он о-го-го, а за ним, за ним-то такие люди стоят. Ого. — Он посмотрел вверх, понизил голос. — Сам Шуйский с ним еду разделял. За столом одним они пировали.

Что-то не верилось мне в эти сказки. Может, конечно, Жук как-то и общался с царем Василием, но чтобы пировать, э нет. Не той высоты полета птица этот местный атаман. Но наплести людям своих мог с три короба. Отчего нет, раз дела царские тут решает.

— Итак. — Говорил я строго, смотрел пристально. — Значит, вы тут по велению Василия Шуйского татар на землю русскую пускать хотите. Клянешься в этом?

За спиной моей слышалось, что уже собирались люди воронежские. Переправа завершалась, отряд готов был двигаться дальше. Только что-то нужно было делать с пленным.

Я поднял его, упер в древесный ствол спиной. Показал собравшимся на поляне.

— Повтори людям, что мне сказал. Всем им, скажи! Тем, кто на страже рубежей стоит! Поведай, что вы тут затеяли. Что задумали. И чью волю здесь исполняете.

Ясно, что все собравшиеся и так понимали, что происходит. Но именно слова допрашиваемого должны были поставить точку во всем этом деле. Стать обвинительным доказательством происходящего. И верной опорой моим действиям по пресечению этого сущего беспредела. Что не просто так боярин какой-то, Игорь Васильевич Данилов, решил атамана Жука воевать. А ради дела великого, земли, людей, Родины. По закону.

Видано ли — русский царь, тварь такая, землю свою воевать силами татарскими решил.

— Говори! — Сказал зло, тряхнул.

— Жук, значит. — Глаза пленного бегали, он не понимал, что происходит и почему от него требуют выступить перед собравшимся вооруженным отрядом людей, которые смотрят на него ой как не добро.

Сбился, набрал побольше воздуха. Продолжил.

— Жук, значит, с самим Василием, царем нашим, Шуйским пировал. Он волю его здесь блюдет. А воля царя такова, что татар надо на север провести. Мы тут в этом Жуку и служим.

— Молодец. Честно все сказал. Клянешься в этом.

— Люди добрые, да ежели перекреститься мог бы, то крест на это положил бы. Правда, это. Я же человек царский. Царем посланный.