Солнце уже припекало вовсю, когда я принялся за сарай. Доски прогнили, крыша прохудилась – жить можно, конечно, но как-то не комильфо, словно в дырявом корыте плыть. Инструменты старые – пила тупая, молоток гнутый, как будто им гвозди выковыривали. "Эх, где мои современные гаджеты?", – вздохнул я про себя. "Ладно, и так сойдёт". Нашёл более-менее целые доски, начал латать дыры, словно штопать старую одежду. Васька всё ещё крутился рядом, то подаст гвоздь, то попросит попить, словно маленький шмель вокруг цветка. Парень явно заскучал без дела.

К обеду сарай был более-менее в порядке. Не идеал, конечно, но хоть дождь не будет заливать, как из ведра. Вытер пот со лба, осмотрелся. Что дальше? Кузнец! Без него никак, словно без правой руки. Наша деревня небольшая, кузнец всего один, и тот вечно занят, как пчела в медовый сезон. Но надо идти, уговаривать, лестью и правдой.

Попросил Васю присмотреть за хозяйством и отправился в путь. До кузницы топать минут десять, зато прогуляюсь, развеюсь, как дым по ветру. По дороге встретил Марью. Она несла два полных ведра воды, согнувшись под тяжестью ноши.

— Здравствуй, Марья, – кивнул я.

— Здравствуй, Максим, – улыбнулась она в ответ, и лицо её посветлело. – А Алексей почему не с тобой?

— Да с самого утра у графа, Анну осматривает, – ответил я.

— Да, жалко Анну, хорошая девушка, но родилась слабой, словно хрупкий цветок. Наши лекари не смогли вылечить её хворь, – с грустью поведала Марья.

Попрощавшись, я продолжил свой путь, думая о том, что же там такое стряслось у графа, что даже Алексея вызвали.

Кузницу нашёл по звуку – молот по наковальне лупит, будто метроном апокалипсиса отсчитывает последние мгновения мира. Вошёл, а там мужик с руками, как у Годзиллы, железную полосу гнёт, будто глину мнёт. Лицо в саже, словно измазанное углём, глаза – два уголька, смотрят исподлобья.

— Чего надо? — буркнул, даже не глядя на меня, словно я пустое место.

— Детальку выковать, — вытащил из кармана чертёж скобы для стропил. — Вот такая, с пазами, чтобы бревно держалось крепко.

Кузнец посмотрел на бумагу, будто я ему китайскую грамоту подсунул, нахмурился.

— И чё это?

— Ну… чтобы бревно держалось, — начал я, но понял, что объяснять инженерные расчёты XVI века этому брутальному мужику – дело гиблое. — Сделай как птичье крыло – чтобы воздух под ним гулял, и бревно не гнило.

Мужик хмыкнул, но чертёж взял, повертел в руках, словно оценивая диковинную вещь.

— Завтра будет. А ты кто такой? Чужеземец, слышал.

— Максим. Технарь, — представился я.

— Кузнец Григорий, – ткнул себя кулаком в грудь, как медведь лапой. – Ты, технарь, слыхал, как сталь с медью сплавлять, чтобы прочнее было?

Тут я не выдержал – лекцию о сплавах будущего выдал, словно открыл шлюз знаний.

Григорий слушал, раскрыв рот от удивления, сажа на щеках будто ещё гуще стала, словно он вымазался углём ещё сильнее. Видать, давно ему никто про «молекулярную решётку» не рассказывал, словно он в лесу вырос. Закончил я про «атомные связи» и замолчал, жду вердикта, как приговора.

— Мудрёно, — протянул кузнец, почесав затылок, словно в голове у него ворочались шестерёнки. — Но интересно. Давно такого бреда не слышал. Ладно, скобу сделаю, коли так надо, как ты говоришь. А насчёт стали с медью – приходи завтра, поможешь, вместе попробуем. Может, чего и выйдет, а может, и нет.

Вышел от кузнеца окрылённый, словно после удачной сделки – не зря же мозги коптил, учился. За день устал, как пёс. Вернулся домой, а Васька уже вовсю ковыряется в глине, как будто играет в песочнице.

— Я тут… это… помогаю, — замялся он, увидев мой взгляд, словно пойманный с поличным.

Улыбнулся, махнул рукой:

— Ладно, помогай, маленький помощник. Главное, чтобы мамка не видела, а то будет тебе на орехи.

Вечером, сидя на крыльце, наблюдал за закатом, как солнце медленно тонет в лесу. День выдался насыщенным, как бочка с мёдом, но продуктивным, как хорошо вспаханное поле. Печь почти готова, сарай залатан, с кузнецом договорился, словно выполнил все пункты из списка. Вспомнилось вдруг, как мы с друзьями в гараже ковырялись, чинили старенький «Москвич», обливаясь потом и маслом. Эх, были времена. Ужинали молча. Я – уставший и довольный, как кот после сметаны, Васька – гордый за свою помощь, словно совершил подвиг. Васька уснул прямо на лавке, уляпанный глиной, как маленький поросёнок.

Алексей пришёл от графа задумчивый, словно туча на горизонте. Увидев Ваську, молча взял его на руки и понёс Марье, не говоря ни слова.

Я кивнул ему в знак благодарности, оставаясь на крыльце, наслаждаясь тишиной и прохладой вечера. Алексей вернулся через час, сел рядом, закурил скрутку с крапивой, словно пытаясь успокоить нервы. Молчали долго, каждый думал о своём.

— Ну, как там Анна? — спросил я, нарушив тишину, словно разбив хрустальную вазу.

— Плохо, Максим. Очень плохо, – вздохнул Алексей. – Граф в отчаянии, словно потерял последнюю надежду. Лекари разводят руками, словно признают своё поражение. Я тоже бессилен.

— А что за болезнь? — поинтересовался я.

— Лихорадка какая-то странная. Кожа бледная, как у мертвеца, словно на ней нет ни капли крови. Слабость страшная, словно из неё выпили все жизненные силы. Ничего не помогает, чтобы мы ни делали. И сканеры молчат, словно ничего не видят. Взял на анализ кровь, пробирка выдала, что она здорова, как бык, как будто ничего и нет.

Затянувшись, Алексей выпустил клуб дыма, который медленно растворился в воздухе. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь треском сверчков, словно они переговаривались между собой.

— Граф предлагал мне любые деньги, лишь бы я вылечил Анну, словно я волшебник. Но я бессилен, как слепой котёнок. Даже не понимаю, что с ней, в чём причина её недуга.

Я задумался. Лихорадка, бледность, слабость… и отсутствие признаков болезни, словно призрак болезни. Что-то тут нечисто, как будто в тёмном лесу.

— Дал ей укрепляющее из чемоданчика, замаскировав микстурой на травах. Может, оно что-то сделает, хоть немного облегчит её страдания.

— Алексей, а ты не думал, что это может быть не болезнь? Может, проклятье какое? Или ещё что-то подобное? — предположил я, вспомнив об Алёне.

— Если бы ты это мне сказал в моё время, я бы тебя в психологический диспансер отправил, без разговоров, как буйно помешанного. Но теперь, может, ты и прав… Может, в этом мире действуют другие законы, нам неведомые.

— Вот тебе и зацепка, — оживился я.

На том и порешили. Ночь выдалась тревожной, словно полотно, сотканное из теней и предчувствий. Во сне вились старинные фолианты, шептали проклятия, и бледная Анна, сотрясаемая безмолвным криком, молила о спасении. Анна растворилась в дымке, уступая место Алёне, а та, в свою очередь, преобразилась в Лилию. Три лика – Анна, Алена, Лилия, но все с лицом Лилии – хороводом кружились вокруг меня. Одна хохотала, заливаясь безумным смехом, другая беззвучно взывала о помощи, и лишь третья тянула ко мне руки, словно моля о единственном: быть рядом, разделить ее участь.

Глава 28: «Колокола, репа и девичьи сердца»

Глава 28: «Колокола, репа и девичьи сердца»

Проснулся я от того, что собственная шея скрипела, словно несмазанная дверь в заброшенном сарае. Голова гудела, будто в ней застрял пчелиный рой.

Сполз с лавки, наступив на сапог, который, кажется, за ночь обрёл собственный интеллект и решил сбежать. Печь моя, гордость инженерной мысли, тихонько потрескивала, словно хихикала над моим состоянием. Огонёк внутри был размером с кошачий зрачок, но ауроралис в кладке мерцал голубоватым — живой, невредимый. "Хоть что-то работает", — подумал я, швырнув в жерло репу. Через минуту выковырял её обратно — чёрную, как обсидиан. Уголь. Идеально круглый, блестящий, хоть в музее современного искусства выставляй. "Ну, хоть жарит быстро", — вздохнул я, подбрасывая её в ведро. Гениально: печь, способная плавить металл, но превращающая овощи в артефакты для рисования.

На столе, под глиняной крынкой, белел хлеб. Алексей, видимо, оставил — знал, что я без завтрака как дрон без батареи. Отломил кусок. Хлеб был грубым, с привкусом дыма и… изюма? "Лёш, ты где тут изюм-то нашёл?" — удивился я, но жевать не перестал. Вкус напомнил мне школьные столовские сухари — такие же древние, но ностальгически уютные. Запил водой из ковша, мысленно благодаря Алексея: хоть и врач, а о желудке друга не забыл.

Выглянул в окно. Деревня просыпалась: куры деловито копошились в пыли, баба Егоровна гнала козу палкой, а Васька, сидя на заборе, пытался поймать солнечного зайчика пустым горшком. "Нормальный денёк", — решил я, отряхивая крошки с рубахи. Сегодня предстояло:

Научить печь жарить что-то, кроме угля.

Не опозориться перед кузнецом Григорием.

Не умереть от голода, если пункт 1 провалится.

Научить печь жарить что-то, кроме угля.

Не опозориться перед кузнецом Григорием.

Не умереть от голода, если пункт 1 провалится.

"Поехали", — потрепал я печь по кирпичу, как старого приятеля. Она в ответ выпустила дымок, будто плюнула мне в лицо. Взаимность.

Пять реп и два подозрительных корнеплода, похожих на инопланетные артефакты, уже мирно тлели в ведре, превратившись в коллекцию идеальных угольных сфер. «Нобелевку за пиролиз мне, — подумал я, — или хотя бы грамоту от местных: "За вклад в уничтожение урожая"». Печь пыхтела, довольная собой, а я чувствовал себя котом, который случайно запустил ракету в космос, но не понял, как повторить подвиг.