Мои воспоминания настоящие. Правда или ложь?
Тишина. Я подпрыгнула на кровати.
– Правда или ложь?!
Глухо отдавшись слабым эхом по узким стенам, отчаянный крик потонул в пустоте.
– Правда! – сорвалась я, зарываясь пальцами в волосы и раскачиваясь на месте. – Это правда! Меня зовут Мария Эйлер. Мне двадцать один год. Я родилась и выросла на Кериоте. Мои воспоминания настоящие… Меня зовут Мария Эйлер, меня зовут Мария Эйлер, меня зовут Мария Эйлер…
Я ненавидела каждый угол своей новой тюрьмы, в которую меня бросили сразу после обвинений Питера Адлерберга, будто это я, а не он была чудовищем, подписавшим смертный приговор двум миллионам гражданских на Мельнисе. Ненавидела узкие белоснежные стены и такой же сверкающий отполированный потолок без единой царапины. Ненавидела одинокую кровать в пустом изолированном блоке, настенные часы со светящимися огромными синими цифрами и стеклянную перегородку, из-за которой я чувствовала себя диковинной зверушкой, что держали в плену на потеху публике. Но больше всего я ненавидела Питера Адлерберга, заставившего всех поверить в безумные бредни, лишь бы снять с себя подозрения, и Андрея, что приказал бросить меня сюда до выяснения обстоятельств, даже не поговорив.
– Ты просто трус! – Ударив со всей силы в глухую стеклянную перегородку, я взвыла от бессилия и ярости. – Ты всего лишь жалкий трус, Андрей Деванширский, ты слышишь? Ты меня слышишь?!
Словно в ответ на мои слова, механическая дверь за стеклянной перегородкой издала короткий сигнал и отъехала в сторону. В проеме показалась кудрявая голова Марка. Сделав пару шагов, он в нерешительности застыл на пороге. Когда он посмотрел на меня, его холодный непроницаемый взгляд полоснул больнее лезвия. Я знала наверняка, что Марк не мог слышать мои крики – здесь, как и в любой камере, была полная звукоизоляция, и от этого его враждебный вид еще больше вывел меня из себя.
– Что? – брезгливо скривилась я. – Так и будешь стоять на пороге? Боишься подойти ближе? Не переживай, эта дрянь крепкая. – Я с силой ударила по толстому стеклу. – Я проверяла.
– Тебе стоит успокоиться, – равнодушно отозвался Марк. – И наконец поесть.
Пройдя вглубь комнаты, он остановился перед стеклом и коротко кивнул в сторону подноса с едой, что стоял нетронутым со вчерашнего дня у моей кровати. Марк всегда казался мне самым эмпатичным из всех, за исключением Алика, но сейчас, глядя в стеклянные глаза, я едва его узнавала.