– Ты что-то хотела? – нахмурившись, уточнил у сестры Лукас, вновь обратившись к холсту.

Молчание в ответ. Значит, нет.

– Тогда что? – продолжил он. – Пришла позлорадствовать? Ты знаешь, я ненавижу, когда кто-то стоит над душой в то время, как я пытаюсь работать.

Корнелия цокнула. На ее языке это означало, что ей плевать. Лукас вздохнул, сделал большой глоток из бокала и вновь принялся за пейзаж. По крайней мере, его сестра была единственной из всей семьи, кто воспринимал его увлечение всерьез. Или, точнее, не высказывал по этому поводу никакого мнения.

Насколько знал Лукас, Корнелии в принципе ни до чего не было дела. Всегда одинаково безупречная, она появлялась и исчезала везде словно тень – тихо, отстраненно и холодно. Порой она и вовсе напоминала брату бездушного призрака, законсервированного временем и бесцельно скитающегося по земле.

Лукас признавал, что внешне Корнелия была вполне привлекательна. От их родителей она забрала все самое лучшее. Гладкие светлые волосы, отливающие золотом, и длинная шея достались ей от матери, а вот заостренный подбородок, ямочки на щеках и неестественно голубые, как гладь озера, глаза она унаследовала от отца. Однако стоило узнать Корнелию ближе, и все эти характеристики тут же меркли на фоне тотального, ледяного равнодушия, что источал один ее взгляд.

Равнодушие… Лукас полагал, это было единственное чувство, которое его сестра в принципе была способна испытывать. Иногда, глядя на Корнелию, он приходил в бешенство. В такие моменты пару раз он даже бросался к ней и грубо тряс ее за плечи, пытаясь выбить из нее хоть какие-либо эмоции. Слезы, ярость, раздражение или хотя бы недоумение – хоть что-то, что бы напомнило ему, что сестра – живой человек, а не робот. «В тебе осталась еще хоть капля чего-то человеческого, Кори?! – орал он. – Ты меня слышишь? Хоть что-нибудь! Мне нужна сестра, а не ее бездушная оболочка! Ты нужна мне, Кори!» – в отчаянии выдыхал он и, отступая, замолкал. Все было без толку. Приподнятые брови – максимум, которым его удостаивала Корнелия перед тем, как вспышка короткого удивления в ее глазах гасла и на смену ей приходило привычное опустошенное безразличие.

Лукас нередко думал о том, что, если бы не роковая ошибка Вениамина Нозерфилда, все бы сложилось иначе. Порочная связь престарелого прадеда с Анной Понтешен надолго наложила тень на его семью. Прошло более века, а в обществе на Нозерфилдов до сих пор смотрели как на прокаженных. Никто, конечно, ничего не говорил, но взгляды… Презрительные, мерзкие взгляды, что липли к ним с Корнелией, как зараза, взгляды, полные отвращения и снобизма, действовали хуже слов. Каждый боролся с ними как мог: Лукас с помощью искусства и выпивки, а Корнелия – равнодушия. Замыкаясь в себе, она пыталась абстрагироваться от чувств, задушить в себе все то, что заставляло ее испытывать боль. Лукас полагал, это невозможно. Он думал, со временем Корнелия сдастся, поддастся унынию или спрячется от общественного мнения за пластами сарказма и черной иронии. Но вот чего он не ожидал никак, так это того, что, пытаясь избавиться от боли, она потеряет душу.