* * *

Глотать было все еще больно. Маленькими глотками смородиновое вино разливалось целительным бальзамом. Это была первая еда с тех пор, как Воронец оправился от нападения. Они сидели с Матвеем и Кормильцем за одним столом. Воронец осторожно лакал вино, надеясь унять внутренности, которые по ощущениям поджарили на углях.

Кормилец сидел в белой косоворотке. Пара жирных пятен, которые уже ничем не вывести, не мешали ему любить эту вещь. Толстые крючковатые пальцы стучали по столу, а глазки несинхронно бегали по афише. Он подал листок Ярославу, который стоял за правым плечом.

– Знаешь, сколько раз мне уже пророчили, что Чертов Круг закрывается? – спросил Кормилец.

Ярослав отошел к стене, обклеенной афишами. В полумраке и полуослепшими глазами Воронец видел одно и то же на каждом листке. «Прощальный тур» – снова и снова на каждой афише, в том числе и на той, которую приклеил Ярослав. Мелькали совсем-совсем старые буквы, еще дореволюционные. Кальки с гастрольных афиш, возвещавших о скорой кончине Чертова Круга.

– Ну вот ты и познакомился с Черным Псом. Кусачий гад, – хмыкнул Кормилец.

– Вы это так оставите? – насторожился Воронец.

Матвей поперхнулся. Мельком глянул на Кормильца. Ярослав стоял в тени, благоразумно отступил еще на шаг назад.

– Никогда не проси вершить справедливость черта, – ответил Кормилец. – Не то самого будут судить по законам ада.

* * *

Глаза могли подвести, но не обоняние. Он прорезался сквозь сладко-соленый арахис, химозный сыр и цветную карамель кислотных цветов, которыми засыпают пустышки попкорна. Запах перебивал всю грязь и мусор, о которых зрители не знают, а артисты к ним уже привыкли. Даже когда занавес опустился, запах остался.

– Воронец, к тебе тут в гримерку пришли! – доложила одна из акробаток.

Через день она сорвется на репетиции и разобьется насмерть, потому что сетку убрали.

– Ага, – кивнул Воронец, оглядываясь по сторонам.

Он знал, кто его ждет, и без этих слов. До самой встречи надо найти подходящие слова. Но если они и были, то, когда Воронец открыл дверь и увидел мать, все вылетело из головы.

Пробрала дрожь. Воздух стал сухим, неживым, как пустошь, как степь. Подмена была разительная. Как он в детстве мог не замечать? Это похоже на просмотр старого фильма. Глаз режет нехватка бюджета, кетчупная кровь, плохо спрятанные рваные края и части аниматроников. Если бы из матери и впрямь торчали провода, и то не так пугающе. То, что стояло перед ним, то, что спрашивало и отвечало, уродливо издевалось над памятью о маме. Женя мучался от одного только взгляда на оттиск и понимал: не один тут страдает. Существо перед ним несло в себе равно и истину, и ложь, и, безусловно, мучалось едва ли не дольше, нежели Воронец. В какой-то момент в плоских глазах, как у дешевых плюшевых игрушек, мелькнул страшный стыд. Оно понимало, что Воронец давно раскусил, но что-то не давало прекратить эту игру. Им обоим пришлось продолжить общаться как мать и сын, у обоих выходило плохо.

Вытерпев эту пытку, пустой разговор, на вкус как пенопласт, Воронец ходил разбитым. Как раз на следующий день все обсуждали смерть акробатки, и до Воронца никому не было дела. Так даже лучше. Появилось время собраться с мыслями. Потому что к тому моменту, когда Воронец вновь сел за один стол с Кормильцем и Матвеем, он оказался более-менее готов.

Неизвестно, насколько связано с несчастным случаем, но вчера приезжал проверяющий, а значит, сегодня свежатинка. Ярослав Черных написал отчет и отправил куда следует, а значит, проверяющего не хватятся какое-то время. Пройдет достаточно дней, чтобы дальнейшее разбирательство стало неудобным для всех. После этого все по новой: пришлют нового проверяющего, желательно вкуснее. Мясо как будто заветрелось, кровь разведена водой. Воронец лишь для приличия притронулся к паре кусков. Точно назло попался отвратительный хрящ.

– Как странно, – протянул Воронец, будто бы разговаривая сам с собой.

Он принялся, как дурак, крошить хлеб и катать из мякиша шарики.

– Как все-таки это работает? Под светом софитов объемное становится плоским, мертвое и пустое – живым. Как Чертов Круг наделяет все вокруг новым смыслом? – спросил Воронец.

– Так нет отродясь никакого смысла, – ответил Кормилец, ковыряя косточкой меж зубов. – Несмотря на наш циничный век, я как раз остаюсь романтиком. Чертов Круг – просто песочница, где ребенок схватит палку и делает по желанию мечом, дудкой, змеей, самолетом. Или оставляет палкой – иногда и не так важно, чем дать по лбу такому же слюнявому оболтусу. Конечно, глупо платить за такой банкет и оставаться просто с палкой, но есть и такие.

– А как, скажем… развеять чары? – спросил Воронец.

Кость соскользнула, ранила десну и губу. Матвей замер, чуть подался назад. Кровь капнула на потертую скатерть, поставив новое пятно, которое никто не выведет.

– А ты уверен, что оно тебе надо? – спросил Кормилец, уставившись на Воронца.

– Уверен, – твердо и упрямо ответил Воронец.

Кормилец скорчил гримасу, слизнул выступившую кровь.

– Ломать не строить, – пожал плечами Кормилец. – Но задумайся, Воронец: а есть ли тебе место в расколдованном мире? Подумай хорошенько. Вот если уже боль несовместима с жизнью, то тут уж давай, разбивай, да на куски поменьше. Чертов Круг почему уродлив, как смертный грех? Да оттого, что цепляется за жизнь. Он и с пола будет есть помои, чтоб не сдохнуть. Мир чужд нам, бьет больно, изжить хочет. А мы, твари, до уродливого живучие. Вдруг ты хочешь отсечь то, что болит, а не то, что губит?

– Это губит меня, – уверенно ответил Воронец. – Давно губит, а я и не знал.

– Так быть может, и не губит, раз ты не чуял ничего? – усмехнулся Кормилец.

Кривой рот полон крови.

– Спроси меня до того, как я прозрел, – стушевался бы, – ответил Воронец. – А уже поздно. Если я в чем-то и уверен, если меня чему-то и научил Чертов Круг – так слушать сердце.

Воронец затаил дыхание и ждал вердикта. Ждать пришлось долго. Кормилец постукивал толстыми пальцами по столу. Матвей взглядом осуждал все это.

– Ярик! – резко позвал Кормилец. – Глянь, что там у Воронца за беда.

* * *

Действующие лица:

Воронец

Ярослав

Место действия:

Гримерка. За столом сидит манекен в одежде мамы Воронца.

Воронец заходит первый в гримерную, видит манекен, выглядит растерянным.

Ярослав (резко появляется сзади). В чем проблема?

Воронец резко поворачивается, спешно отходит от Ярослава, не поворачиваясь к нему спиной. Воронец смотрит то на манекен, то на Ярослава, потирает лоб, открывает рот, но в смятении не может подобрать слова.

Ярослав (теряя терпение). В чем проблема?

Воронец. Ни в чем. Спасибо. (Сбегает прочь.)

* * *

Воронец не знал, в чем именно проблема, но был уверен, что сам не справится. Долгое время он не мог репетировать. Конечно, он боялся, что залез туда, откуда сам не выберется. Конечно, он боялся, что, желая избавиться от кошмара, создал с десяток новых.

Если до следующего выхода на сцену Воронец не будет знать, что делать, мир вновь оглохнет, а может, и вовсе разлетится ко всем чертям. Наконец-то Воронец проснулся с чувством случайного и незаслуженно великого восторга. Первым же делом он поднял на уши весь цирк, разыскал Матвея, едва ли не силой поволок в ангар для репетиции. Воронец боялся спугнуть ночное видение. В сакральный предрассветный час, в миг сливочно тающей зари ему пришел сон. Возможно, наяву нет и никогда не будет даже крупицы, даже осколка от хрустального чистого видения. Он надеялся, что хотя бы в Чертовом Кругу будет место.

Магия на сцене давалась Воронцу, когда он расслаблял внутренний взор, не спрашивал, не уточнял, а просто прислушивался. Разум дремал, как сытая собака, а сердце продолжало играться глупым ребенком. Дите вновь и вновь било палкой по поверхности радужной лужи, напоминающей северное сияние. В нескольких шагах стоит мать, зная, что под ногами не радуга, а бензин. Брызги и грязь касаются юбки. Пятна не отстирались бы даже в машинке (даже в те времена, когда она работала), а теперь, с ручной стиркой, и думать нечего. Дело пропало. Но нет никакой обреченности. Ну, грязная юбка, и что? Пятно и пятно. Разве это пятно – большая цена? Они упустили свой автобус, пойдут пешком, взявшись за руки. Он будет идти опустив голову, разглядывая волшебные разводы, будет шаркать по асфальту палкой. И мама здесь, рядом. Не надо ни видеть, ни слышать. Просто крепче сожмет руку – настоящую, живую и теплую, а вокруг них бескрайний океан.

Воронец не знал, как много своего сна рассказал, и лишь когда сердце вновь вернулось, вновь забилось по-земному, Воронец устремил испытующий взгляд на Матвея.

– Для тебя это что-то личное? – спросил Матвей.

Такой холод точно означал внимание. Воронец ощутил себя на препарационном столе. Света обрушилось слишком много, но какой-то слишком искусственный.

– Мне сложно сказать это словами, – пробормотал Воронец, протирая глаза. – Это то, чего мне не хватало. Ты заметил? Там нет звуков. И я не просил Чертов Круг мне помогать. Ведь так кто угодно может прийти на мое место. Я хочу говорить своим сердцем. Вот оно. Мое глухое сердце, жаждущее лужу лучезарного бензина.