Князь Харипов в тот день едва нашел в себе силы вернуться в губернию – давали домашний театр. Андрей был и без того в дурном настроении, а когда приехал чертов балаган, и вовсе подумал, что обезумел от тоски и тревоги: не может же взаправду все быть настолько плохо?

– Что за сброд? – негодовал князь.

Под громкое, но ненастойчивое недовольство князя семейный круг Хариповых собрался, свет приглушили. На сцену выходили один за другим непонятно кто в костюмах непонятно кого.

Но затем нота разломила воздух, как промерзшее олово. Князь так и не понял, что это был за инструмент, настроен ли. И в следующий миг все стало неважно. Тусклый красный свет очерчивал фигуру в кресле-качалке, которую вытолкали с премерзким скрипом на сцену. С головы до ног укутанная в шаль, она нянчила на руках скрученное одеяло с нашитыми разными пуговками-глазками.

То, что уже ожило в сердце Андрея, нельзя назвать интересом. Он не просто застыл, ожидая чего-нибудь. Какая-то часть его, потаенная и обессиленная, чуяла, что свет не зажжется. Когда масло вспыхнет и озарит все вокруг, это будет иной мир. Не разум, но сердце прощалось со всем, что имело значение до этого злосчастного перелома.

Если сцена была безобразным тупым чудовищем, то ему на растерзание отдали ту, у которой на челе особое клеймо, которого боятся даже звери ада. Она открыла лицо, подставила багряному свету заката, после которого не взойдет солнце. Руки плавали в топком мраке, обнажая грудь. Стало слишком тихо. Ни глумливого смеха, ни свиста. Весь мир утонул в этом кровавом полумраке. Андрей слышал ее дыхание, а через миг – и плач младенца. Женщина шептала тихо-тихо, но даже так Андрей слышал дрожь в голосе, трепет пред сакральным и великим. Стиснув зубы, она приложила дитя к груди. Голова опрокинулась назад в адском припадке. Вопль, выточенный в непробудной тьме, слился с инфернальным мраком, что царил вокруг. Порочное сладострастие вырвалось из глотки хриплым вздохом. Младенец алчно пил, толкаясь со звериной свирепостью, и не мог напиться. Невзирая на слезы матери, на дрожь, на отчаяние, которым был налит воздух, дитя все пожирало, цепляясь за жизнь.

В сердце вспыхнуло что-то горячее. Сперва казалось, что необъяснимый поток хлынул на грудь, но нет, оно текло внутри, неслось по венам. Андрей не мог совладать с собой, это чувство пылало сильнее всего, что когда-либо испытывал, сильнее и во много крат больше его самого. В приступе, граничащем с отчаянием и блаженным экстазом, он глядел на сцену широко раскрытыми глазами. Они стали чувствительны ко мраку, ведь в этом мире нет места свету.

Кресло скрипнуло и качнулось, Кровавая Мадонна оторвала дитя от груди, вскинула руку высоко над собой. Младенец кричал, и его пасть вскоре заняла треть тела. Ребенок превратился в голову безобразного великана. Из перекошенной от адских мук пасти лились тьма и ужас, от которых ни отвернуться, ни закрыть уши.

Рука разжалась, и голова титана шмякнулась на пол. Красный фонарь погас. На смену им пришел обычный свет, с которым все становится понятным, различимым. Циркачка в черном платье с кружевами сидела в кресле-качалке. На руках вновь покоился сверток с криво и наспех нашитыми пуговицами. Ничего видимого не оставалось от представления, но тот проклятый кровавый свет пульсировал под кожей. Андрей облизал губы и, ошеломленный, коснулся рта пальцами.

«Я причастился самого ада?» – думал князь, растирая на кончиках пальцев жгучую кровь.

В тот день Андрей потерял покой и не раскаивался в том. Он держал в объятьях саму ночь с ее безумным лунным блеском в глазах. Он держал свою Саломею – и ни за что не отпустил бы. Взамен на тот глоток, который он совершил, сидя в зрительном зале, он отдал всего себя. Услышать жажду в черных глазах Кровавой Мадонны, утолить ее голод – единственное истинное счастье в жизни князя. Каждый удар сердца совершался с тайной надеждой, что однажды эта кровь станет яством для проклятой возлюбленной.

– Давай сбежим? – спросил Андрей, зарываясь в черные волосы.

– Куда? – Саломея слушала его сердце.

– Да хоть в Чертов Круг.

Саломея подняла взгляд на князя.

– Оттуда пути назад не будет, – предостерег голос, которым шепчутся море и скалы в сумерках перед бурей.

– Я и не хочу возвращаться, – молвил Андрей в ответ.

* * *

Они искали друг друга в темноте. В этом кровавом мраке оставалось полагаться лишь на чутье. Жажда, которая пробудилась после того домашнего спектакля, после той крови, которую Андрей испил, не касаясь Кровавой Мадонны, была самым страшным прегрешением души и самым чистым чувством, когда-либо зарождавшимся в человеческом сердце. Фонарь кроваво рыдал, капая на пол, на одеяла, на подушки, на стены с шелковыми обоями. Однажды Рада отскребла ногтем красный след с оконного стекла и громко засмеялась, запрокинув голову. По нагому телу струились тяжелые черные волны.

– Я не удивлюсь, когда найду капли на потолке, – улыбнулась она.

Плыть в этом багряном свечении – удовольствие, цена за которое никогда не будет чрезмерной. Они пили из жил друг друга, отдавая и отдаваясь без остатка. Пустота, в которую оба летели, была пленительно бездонной. Бесконечное падение окутывало живительным воздушным потоком. Они растворялись и находили друг друга.

В тот день из окна лился холодный свет. Короткая передышка, прежде чем снова припасть к отравленному сладостному источнику, что бьет из адских недр земли. На полу лежали шелк, разбитая вазочка. Темнело недельное пятно от растаявшего мороженого. Валялись шкурки апельсинов, косточки и листья винограда, кусочки газет, с которыми играли дворовые кошки, запрыгивавшие через открытое окно и уходящие тем же путем. Особенно забавляло, когда зверушки карабкались по шторе: одна из них уже рухнула на пол, и Рада успела поставить пару пятен от горячего шоколада.

Чьи-то шаги в прихожей. Гость остановился и оглядывал бардак. Эта квартира была живописным натюрмортом. Он выставлял произведения искусства и роскошь смятых перегнивших августовских тыкв. Разваленные, они разбрасывали свою драгоценную мякоть вокруг. В полумраке мерцали толстые свечи, таявшие прямо на пол.

Андрей крепче сжал холодную руку Рады, прижал к горячему лбу. О госте никто не доложил. Все слуги давно сбежали. На пороге стоял бледный семинарист со впалыми щеками и с ровным пробором русых волос. На постном бледном и смиренном лице багровел синяк, и черточка запекшейся крови рассекала бровь.

– Да ладно… неужто ты и впрямь пришел? После стольких-то лет… – прошептал Андрей, вставая с дивана.

Рада поднялась, и восточное платье скользнуло следом, как изящная гончая.

– Мы не виделись… да чертову вечность! Мне столько всего нужно рассказать! Я так рад тебя видеть, Сережа. – Андрей крепко обнял друга.

– И я несказанно рад, – ответил тот. – И мне тоже есть что рассказать.

Андрей сглотнул и отстранился.

– Ты, верно, устал с дороги? Садись где тебе удобно. Рада!

Они усадили Сергея в кресло. Рада, одетая в жемчуг и почерневшее серебро, сняла с гостя обувь, стала мыть его ноги и умащать маслом.

– Что же говорят? – спросил Андрей.

Печаль в глазах и голосе Сергея никак не охлаждала радости молодого князя.

– Мне больно это говорить. Когда я впервые услышал, то не поверил. Когда тот спесивец продолжил, я просто набросился с кулаками. В следующий же миг я стыдился собственной стыдливости. Подумаешь, мало ли по свету ходит умалишенных? Молиться за них надо, а не… Боже милостивый, прости меня, грешного!

Сергей осенил себя крестным знамением. Рада и Андрей слушали затаив дыхание.

– Что было дальше? – спросил князь, прекрасно зная, что будет дальше.

– Весь свет, и Питер, и Москва, неужто ты… Я не мог поверить, будто бы ты стал одной из тварей, – пересилив себя, признался семинарист.

Андрей вскинул голову.

– Все мы твари Божьи, разве нет? – спросил князь.

Его голос дрожал. Сергей закрыл лицо рукой.

– Не мучь меня, – просил он. – Все ты знаешь, о каких я тварях!

Рада осталась сидеть на полу. Андрей глубоко вздохнул, погладил ее по голове. Все поняв без слов, Рада поклонилась гостю, не глядя ему в глаза, покинула комнату.

– Знаю, – кивнул Андрей, глядя вслед ускользающей тени. – Ты о тех, в ком пробудилась жажда крови. Так вот, Сережа. Не знаю, чему вас учат, но поверь. Я это знаю, как никто другой. Тварью может стать любой человек. Выгляни в окно! Жажда эта живет в каждом. Ты уже виделся с отцом? Вот! Вот кто главный кровопиец! Ничем не погнушается, чтобы отправить меня в полк! Жаждет крови, жаждет, чтобы я ее испил сполна! Так отчего же не любо ему, что я пью ее с циркачкой на брудершафт? Боже, Сережа, Сереженька, как же я все-таки рад тебя видеть! Мир сошел с ума за те годы, что мы не виделись! Спасибо, что пришел, даже после всей грязи, что вылилась, после того, как все они отреклись от меня!

– А ты от них? – спросил Сергей.

– Никогда. – Андрей не дал договорить. – Я люблю их.

Повисло молчание. Сергей опустил взгляд, набрал воздуха, чтобы уже сказать то, зачем пришел, но князь не дал.

– Нет! – пресек жестом. – Умоляю, не надо. Да, тварь я! И с порога уже знал, зачем ты пришел! Зачем это проговаривать вслух? Да черт, где они тебя только отрыли? Боже правый! Скажи, так и скажи старому князю, что ни черта не сработало, что сын его упрямый, как стадо ослов! Скажи и возвращайся в Сибирь. Зачем же? Ну зачем? Хотел встретить, вспомнить былое! Помнишь же? Были ж до того похожи в детстве, что переряжались друг другом, и никто различить не мог, и даже матери! И после всего… Такой вот захотел со мною последней встречи? Зачем бы ты ни приехал – уедешь ни с чем.