Молчание длилось слишком долго, чтобы Воронец все еще не догадался ни о чем.

– Давай пройдемся? – предложил Матвей.

Уже тогда от былого настроя у Жени не осталось ни следа. Они вновь оказались в импровизированном кинотеатре. Начался фильм. Какое-то домашнее архивное видео, которое смотрят из вежливости. Пересвет. Камера не справлялась с тем, что смотреть надо везде и сразу. Какой-то парк, видно, выходной, раз так много народу. Кто-то толкнул оператора, и он взялся за камеру крепче. Полкадра занял палец. Звук был, но лучше бы не было. Слов не разобрать, что-то гудело, кричало, падало, стукалось. Пару раз оператор показался в кадре.

– Хватит, – стиснув зубы процедил Воронец.

– Что? – переспросил Матвей.

– Выключи, – твердо потребовал Женя.

Кино погасло само собой, как и началось. Воронец глубоко вздохнул, потер лицо.

– Ты со сцены не должен говорить детским голосом, – произнес Матвей. – Это на тебя из зала должны смотреть глаза счастливого ребенка.

Воронец молчал. Матвей положил руку на плечо.

– Давай развеемся?

* * *

Лето. Дорога уже была настолько разбита, что пришлось съехать на обочину. Пришлось расправлять карту и всматриваться в срезанный кусок. Путь лежал именно туда, куда обычно лепят рекламу дров, рытья траншей или не менее полезных услуг. Путь пролегал через шоссе, где заметно редели отметки о заправках и населенных пунктах со смешными названиями.

Воронец не был уверен, что они доедут. Не на этой машине. Когда-то хорошенькая иномарка неплохо так потрепалась на пыльных колдобинах. Воронец был готов ставить деньги, что ее угнал кто-то из цирка (и победил бы, это был Клоун). На сиденьях меняли обивку много раз, притом вразнобой. С каждым ремонтом машина выглядела все ущербнее.

Воронец и Матвей сидели в этом осколке эпохи и пытались разобраться в карте. Скорее, пытался разобраться Воронец. Матвею была присуща нездоровая уверенность, что он в любом случае приедет куда хотел, даже если свернет пораньше, проедет поворот, угодит в канаву или под фуру.

На чем бы не зиждилась эта уверенность, так и случилось.

– Уже близко, – сказал Матвей.

Воронец перестал клевать носом и огляделся, а скорее – прислушался. Они проезжали мимо светло-серой твердыни. Оттуда несло падалью. Пронзительные крики царапали оглохшее и опустевшее небо.

«Скотобойня», – понял Воронец.

К вечеру машина доехала до деревни с КПП. Шлагбаум был поднят. У пустой миски лежала сахарная косточка. Собаки не видно.

– Ну, нам же лучше, – пожал плечами Матвей и поехал дальше.

Семнадцать домов, огороженных глухим забором, сменяли друг друга. Безликое тихое место. Оно ощущалось как знакомство с человеком, который поджидал из укрытия, чтобы увидеться тебя первым ради ощущения собственной безопасности.

Последний дом, и единственный без забора, но что примечательно – с воротами. В них и заехала побитая иномарка. Если верить звуку, на машине появилась новая пара вмятин.

Воронцу понравился дом: большой, трехэтажный, сложенный из больших белых бревен. Вдалеке темнел закрытый колодец. Поближе – пень, в нем топор и сырое, не готовое к топке дерево. Воронец наколол дров. Сделав небольшой перерыв, он позалипал на кольца большого пня. Рисунок колец, хоть избороздился, орыхлел от ударов, но все равно читался. Когда стемнело, они уже развели костер, открыли пиво. Оно оставалось холодным даже без холодильника.

– Ты не тот материал, которому нужен свой голос, – сказал Матвей. – Ты другой. Распил камня с узорами будет красив. В нем есть глубина, холодная потусторонняя мудрость. Ты хорош в другом. Не бойся уйти в тираж. Ты уже там и делаешь успехи. Просто делай то, что делал, так же четко и ярко. Плевать, что на самом деле. И уж тем более – что снилось. Жизнь – она за окном. Когда приходят в Чертов Круг, хотят видеть иное. Ты уже догадался, кто к нам приходит? Твари, жажда которых еще дремлет или пробудилась, но охотиться они не могут. Все, что происходит на сцене, – пустое, но Чертов Круг делает из этого больше, чем жизнь. Не надо пытаться это понять. Это как задумываться о том, что глотаешь слюну. Вот: ты стал ее ощущать во рту, а до этого просто глотал. Пластмасса выглядит дешевой, когда пытается косить под мрамор, но бесценна, когда нужны воздушные шарики. Какой праздник без этого? Без мишуры, без пустой яркости, от которой едко пахнет токсичным красителем? Ты – праздник, понятный всем, любимый всеми. Оставайся под крылом Кормильца. Не показывай разлома – иначе всегда будешь проигрывать камню.

– Но камень труднее заменить, чем шарики, – ответил Воронец.

Матвей улыбнулся.

– Если придет время менять камень, до мишуры не будет никакого дела. То, что ты считаешь трагедией, будет лишь слабой тенью по сравнению с той бездной, что откроется.

– Я не хочу казаться больше, чем я есть, – сказал Воронец. – Я хочу быть чем-то большим.

– Будешь, – уверенно сказал Матвей. – Но ты никогда не примешь решение о том, чтобы войти в историю. Это либо случится, либо нет. Вызов придет извне. Так что прислушивайся.

Воронец поджал губу, пару секунд колебался, но решил ничего не говорить в ответ. Вместо этого допил пиво, ушел прочь от огня и принялся колоть дрова до мелкой щепы.

На следующий день пришли гости. Много лиц. Кажется, они уже приехали бухие. Многие не знали, где они и с кем. Пахло животными. Они приехали со скотобойни. Хоть сам Воронец мало пил, следующий день растворился, как шипучка для горла.

* * *

Что-то со здешними сверчками не так. Может, это у тварей такое ублюдское похмелье? Но прошло слишком много времени. Нет, сверчки так не орали ни на первый, ни на второй, ни на пятый день. Воронец сидел на крыльце дома, зажимая уши.

Последний дом во всем поселке. Здесь заканчивалась дорога и начинался по-настоящему дремучий лес. Соседские дети видели оленя, но им никто не верил. На самом деле они видели лося, но в это тем более никто не поверит.

Воронец смотрел не в лес, а на дорогу, надеясь увидеть убитую иномарку. Слух полностью захватил шум – откуда-то из травы, земли, может, даже глубже. Полчаса назад открылась скотобойня. Воронец чувствовал кровь и сало на своих руках и уже знал, что не отмоет их. Его воротило и тошнило. Первый день от голода, а потом… а потом непонятно. Он пил живую горячую кровь, но вместо насыщения нутро ревело, рвало и скручивало. Сегодня Воронец проснулся в лихорадке. Как назло, ни Матвея, ни машины.

Наконец-то выехало знакомое авто. Пробравшись по колдобинам, машина остановилась. Воронец уже вышел к дороге. В глазах темнело.

– Я от жажды чуть не сдох тут, – произнес Воронец и сам ужаснулся собственному голосу.

До того его изменил голод и изнеможение.

– Тут же есть колодец? – Матвей вышел из машины и кивнул за дом.

– Я о другой жажде, – раздраженно рыкнул Воронец. – Но и колодец твой пересох.

– Правда? – обеспокоенно спросил Матвей.

– Мне надо вернуться в город, – пробормотал Воронец, едва не до боли растирая глаза и виски.

Матвей поджал губы, кивнул на дом. Они поднялись на крыльцо. Матвей сразу же поморщился от душной вони алкоголя. Вчера ее не чувствовал. Раскрытые настежь окна не спасали. Матвей огляделся: весь этаж – сплошная комната, лестница ведет наверх, на второй, под ней – чулан с незакрывающейся дверью. На скамье под окном, прямо на полу, в походных мешках и на грязных матрасах дрыхли тела. Многие их них дышали прямо как живые, несмотря на то количества яда, которое приняли накануне. Скоро они начнут просыпаться, покинут дом и никогда не вспомнят. Может, к пятидесяти годам врачи найдут странную сыпь, появятся необъяснимые синяки – прикосновения твари, проступающие сквозь года. Но как это чаще бывает, эта ночь растворится, яд выблюют с похмелья, смоют водой или заглушат дешевым пивом из ларька.

Матвей скрестил руки на груди и перевел взгляд на Воронца. Тот сидел на лестнице, заламывая пальцы.

– И что, все не по вкусу? – спросил Матвей.

Воронец отвел взгляд.

– Что-то не так? – спросил Матвей.

Женя сжал кулаки, прижал к губам. Долго собирался с мыслями.

– Это не то. Мне нужно назад, – настаивал Воронец.

Матвей разочарованно выдохнул, поджав губы. Кажется, он уже угадал контур признания, которое все-таки не сорвалось. Видимо, это будет в следующем акте.

– Хорошо, хорошо, – ответил Матвей пренебрежительно и даже равнодушно. – Завтра же уедем.

– Нет, сегодня. – Воронец встал в полный рост, вцепился в перила лестницы. – Я не чувствую себя собой вне Чертова Круга. Он дал мне куда больше, чем слух. Вне черты меня нет.

– Как скажешь, – все так же равнодушно ответил Матвей.

* * *

Когда Воронец вернулся, сам не знал, на каких правах он в труппе. Да и в труппе ли. Номера у него не было. Воронец все еще всем сердцем любил ту историю про лужу, но Матвей убедил никогда не выходить с этим на сцену. Как стервятник кружил Ярослав.

– Ты утвердил программу? – проскрипел человек-жердь.

– Да, – соврал Воронец.

Оставалось меньше недели до выступления. Воронец избегал всех, кроме Клоуна. Он-то и заманил Воронца на крышу.

– Да сука! – сквозь зубы бросил Женя.

Клоун уже благополучно сбежал по пожарной лестнице.

– Ярик передал, что ты готов выступать, – сказал Матвей.

– Готов, – снова соврал Воронец.

– Прекрасно. В третий раз тебя спросит Кормилец. И за третью ложь лишишься жизни, – предупредил Матвей. – Мы как раз к нему.