Воронец заглянул вниз. Падать высоко. Но ведь бывали случаи, что выживали…

– Не стоит. – Матвей указал на лестницу. – Тем более – никто не смотрит.

Воронец огляделся.

«И правда», – подумал он и тоже спустился.

* * *

– Ты готов? – спросил Кормилец.

– Выйду на сцену – и будет ясно, – ответил Воронец.

Кормилец рассмеялся. И без того кривое лицо перекосилось пуще прежнего.

– Хорош! – Кормилец назад вставил спицу в брошку в виде толстой экзотической птицы.

Воронец выдохнул.

– Готов он, сукин сын! – досмеялся Кормилец до хрип-лого смеху, смахнул слезу. – Положняк такой: Черный Пес вернулся.

Запах багрянца разом ударил всем по ноздрям. Воронец потупил глаза в пол, чувствуя вину за все и всех, кто сгорел. Но зря переживал: до Жени не было никакого дела. И это задевало.

– Что он забыл в Москве? – спросил Матвей.

– Поди знай, – пожал плечами Кормилец.

У Воронца пробежал холодок. Все внимание, которое он завоевывал в Чертовом Кругу, утекало, как через решето. Он почувствовал себя невидимым, сухим, как мать.

– Вы двое отправляетесь в больницу, – раздался приказ Кормильца. – Если это действительно он, доложить.

* * *

Воронец остановился на крыльце. Глубина царапин на двери, стенах и бетоне нагнала жути.

– Видать, не Черный Пес… – протянул Матвей. – Не его стиль.

– А кстати, почему тогда его так зовут? – спросил Воронец, но вопрос остался без ответа.

Матвей присел на корточки, оглядывая следы неведомого чудовища.

– Когда-нибудь расскажу, – ответил Матвей задумчиво и вязко.

Мысли по-прежнему были далеки, взгляд рассеянно бродил, спотыкаясь сам об себя.

– Это длинная история, – добавил Матвей.

– Нам же надо просто на него взглянуть? – на всякий случай уточнил Воронец.

– Ага. Просто взглянуть. Прошу. – Матвей кивнул на дверь.

– Нет уж, ты иди, – уступил Воронец.

– Мне скоро выступать. А тебя не жалко. – Матвей вскинул руки, сошел с крыльца и вернулся в машину.

«Справедливо», – подумал Воронец.

Это самое обидное.

Дверь отворилась. Неохотный скрип точно отговаривал, но у Воронца не было выбора. Он переступил порог. Со стен слышался шепот теней. Далекий отголосок давних времен, тех самых, о которых ностальгируют. Будь там лютый кошмар, уже слишком много разбито, обветшало, рассыпалось, сгорело, исчезло, что дорожишь даже горсткой пыли. А пыли слишком много.

Наверх манил запах цветочного меда и дегтярного мыла. Воронец поднялся по лестнице.

«Холодно».

Воронец обернулся, но так и не понял, кто с ним играет. Да это и не важно, важно – выиграть. Каменный пол, истертый ковер, а под этим что-то билось. Оставалось найти вход в подвал, ну и, разумеется, силу в него спуститься. Дверь разинулась, как пасть зверя, гниющего изнутри. Сырой тяжелый воздух разносил скверну по коридору.

В конце концов, всего лишь один взгляд, и можно будет вернуться. Будет куда вернуться. Чертов Круг стал больше чем домом. Он пробрался под кожу, наполнил легкие новыми пузырьками, залез в самое сердце, в самые кости. Растворившись, незримая воля велела узреть чудовище. В этом был какой-то знак, размытый и нечеткий, и Воронец боялся согнать туман, испугаться уготованной участи и сбежать. Чертов Круг его выбрал, слился. Это причастие стало священным залогом, что Воронцу никогда не выпадет испытание не по силам.

Воронец стал спускаться в подвал по железной лестнице. Крысы заныкались по стенам. Странно, что не ощущалось воздуха и будто бы стены не имели никаких полостей. Быть такого не могло, не могло… Будь больше времени, Воронец разобрал бы стены, чтобы проверить.

Но времени нет. Воздуха надолго не хватит. Здесь нечем дышать. Воздух обчищен с нечеловеческой жадностью. Смели все не глядя, не только кислород. Не осталось ощущения самого пространства. И не осталось звуков. А это Воронец понял слишком поздно, когда из-под лестницы выползла черношерстная зверюга и длинная морда гончей с черным нёбом вонзилась в горло. Воронец схватил с пола арматуру или что-то похожее, наотмашь врезал чудищу. Оно отскочило назад, скаля пасть. Со лба как будто сняли кожу, и желтое пятно черепа зияло на черной коже. Хвост-кисточка вздымался, ходил из стороны в сторону. Вдоль хребта тянулась рыже-желтая линия до холки, а там переходила в гриву тускло-леопардовой расцветки. Воронец сильнее сжал в руке арматуру.

Зверь снова напал и тут же огреб по длинной морде. Не помня себя, охваченный лютым порывом, Воронец обрушил всю силу, свою и Чертова Круга, и пронзил зверя, пробив через бок к полу. Не приходя в себя, еще больше отдаваясь безумию, точно в лихорадочном сне, Воронец рухнул на колени и припал к ране. Жадные глотки с болью проходили через горло, но он упивался и этой болью. Голод дал о себе знать, гордо встал в полный рост. Больше недели Воронец не вкушал крови и плоти тварей. Люди со скотобойни, которые были в деревне, – перемолотый паштет, чтобы скрыть, насколько дрянное это все-таки мясо. Столько жизни, сколько в этом чудовище, Воронец не чуял никогда. По черной шерсти текла сила, способная спорить с этим миром и с двумя соседними. Каждый глоток приближал к бездне, к страшному разлому на до и после. Он пил и, как любая тварь, взамен к каждому глотку оставлял проклятый поцелуй, насыщая зверя ядом.

В ушах зазвенело. Воронец вскинул голову вверх, зажимая уши руками. Звон не шел извне, он был внутри и яро рвался наружу. Зверь тут же учуял свой шанс. Насилу чудовище поднялось. Арматура сильнее переломала бок, живот и ребра. Зверь взревел и продолжил упрямо шагать, пока чертов стальной прут не вышел полностью из раны. А дальше уже неважно, как много крови и плоти осталось на полу. Раненый зверь стремительно унесся куда-то во мрак. Через несколько часов там найдут подземный ход, о котором никто не знал в Чертовом Кругу.

* * *

– Что теперь делать? – спросил Воронец.

Они уже сидели с Матвеем в машине.

– Аut vincere, aut mori, – ответил Матвей, глядя в зеркало дальнего вида.

Лицо источало нечеловеческую сосредоточенность. Управление требует неимоверной концентрации, чтобы выжить в беспощадном потоке. Но никакого потока не было – машина стояла на месте. Воронец сглотнул. К каждому гелевому воздушному шарику медленно подвязывали мешочки песка. Они опускались, становились тяжелыми. Опьянение притупляло чувство реальности. Кожа как будто бы таяла – это ощущалось, но глаза твердили: «Все в порядке».

– Если это был не Черный Пес, то кто? – спросил Воронец.

Матвей пожал плечами, притворившись, что не знает.

Глава 6 По швам

Глава 6

По швам

Дорога домой всегда кажется быстрее. Будь оно наоборот, Аня бы не почувствовала. Голова шла кругом от вернувшегося ощущения времени. Поток, стремительный и захватывающий, отверг, и ничего не оставалось, как с берега наблюдать за бурлением, брызгами и водоворотами, обманываться его преломлениями. Дно то казалось недосягаемым из-за мутной воды, а в других местах и вовсе обманчиво казалось лужицей. Наконец-то Аня снова нырнула в эту реку. Приветственно барабанил проливной дождь по окнам и крыше «Волги». Аня была рада возвращению. Оттуда, с берега, она принесла жажду, которую не знала прежде, смелость, которой так не хватало. Аня подняла глаза на зеркало. Взгляд матери сосредоточенно вцепился в лобовое стекло. Вода все сводила в расплывчатое месиво. Фонари, стоявшие друг от друга достаточно далеко, чтобы быть отдельными вспышками, а не цепочкой-браслетом огоньков, гнали тени по одному и тому же сценарию.

– Мам… – Аня решилась.

Рада перевела взгляд на зеркало заднего вида. Все, что случилось за Частоколом, стало сплошным лихорадочным сном. Одно имя горело в памяти – единственный клочок, слишком реальный, чтобы отмахнуться при пробуждении.

– Кто такой Адам? – спросила Аня.

* * *

Большое искусство – выдержать ровно столько, сколько требуется, не больше и не меньше. Чувству меры невозможно обучить, и какая удача, что того вовсе и не требовалось князю Андрею Григорьевичу Харипову. Каштановые кудри, зачесанные назад, открывали правильно очерченный лоб. Через тонкую кожу на висках просвечивала бледная сетка вен. Живые карие глаза оглядели застолье. Как долго его душа изнемогала от жгучего запрятанного желания. Распахнутый мундир свисал с плеча, сорочка открывала грудь. Она пылко вздымалась. Волнение. Предвкушение, готовность к прыжку, хоть и не было уверенности: есть ли там, под пеленой тумана, дно. Сомнение? Если и металось, то растаяло в тот миг, когда ощутил мягкое прикосновение к ладони. Взгляд Андрея стал величественным и спокойным, как бескрайний океан во время всемирного штиля. Он поднял тост. Огонь свечей игриво ломался в хрустальных гранях. Все взгляды устремились на князя, и особенно – одна пара глаз, змеино-лукавые азиатские черные глаза.

– За мою семью, – провозгласил Андрей.

Старый князь не смог скрыть удивления из-за слов сына. Седые брови приподнялись сами собой.

– Я вас прощаю! – гордо объявил князь, залпом выпил шампанское, схватил холодную руку своей спутницы и вырвался на волю.

Он сбежал из собственного дома, и за их спинами грянула настоящая буря. Шквал возмущения, оскорблений и проклятий грянул и тем лишь сильнее подстегнул резвую радость в груди Андрея. Как оголтелые, они неслись в сад, в лабиринт, мчались, не видя, кто за ними гонится, но все равно мчались дальше и путали неизвестно кого. За ними увязалась длинноногая гончая. Серебро шерсти развевалось в ночном воздухе, пока изящный пес мчался стрелой подле двух влюбленных. Когда беглецы оказались в самом сердце лабиринта, они обнялись и сплели разом радость от близости и тревожный ужас возможной разлуки. Белый пес встал на страже, высунув язык. Пар подымался из пасти, таял в ночном воздухе, как и взгляды, и шепот. Как же прожорлива ночь! Потому и хороша для тайных свиданий. Ничего не останется, когда придет рассвет. Но солнце не взойдет еще несколько часов. Этого драгоценного времени хватит, чтобы плутать по лабиринту. Куда ни поверни – везде верный путь, пока влюбленные держат друг друга за руки. Белая гончая следовала за ними. Князь со своею спутницей ласковым свистом подзывали доброго стража, гладили шелковую шерсть и отпускали. Оставшись наедине, влюбленные вспоминали тот день, который заклеймил души обоих.