– Я приехал, чтобы предупредить: в следующий раз за тобой придут и выволокут силой, – ответил Сергей. – Прощай.

Андрей стоял у окна, опершись руками о подоконник, уткнувшись лбом о стекло. Когда внизу появилась крохотная фигура, семенящая прочь, на губах князя дрогнула смесь улыбки и горькой судороги. Призрак доброй памяти давней мирной поры мелькнул и исчез.

– На миг мне почудилось, будто после этого приезда я по собаке буду больше скучать, чем по тебе. Да это только шутка, не больше. Не стоило тебе приезжать, право. Чего ты этим хотел? Убить в моей памяти все доброе, все светлое о тебе? Так не удалось, Сережа. Даже после этого я не злюсь, – прошептал Андрей. – Ни на тебя, ни на кого-то еще.

Сзади хлынуло объятье, как свежий бриз. Рада положила ему голову на плечо.

– Никто и никогда тебя не выволочет, если ты сам не захочешь, – шептала она.

Голос чаровницы снова и снова повторялся. Она подняла из самых глубин своего сердца все то, что заставляло ее чувствовать себя живой. Всю свою ненасытную жадность до жизни призвала Саломея, тварь, чтобы вдохнуть в сердце любимого. Их души несли одно проклятье на двоих, а значит, и свет, греющий одного, согреет и другого. Она распалила все, что могло и не могло гореть, и это был жар удушливый и пьянящий. Голова шла кругом. Андрей открыл окно. Сухой морозный воздух застыл.

– Ты видела когда-нибудь грозу зимой? – спросил Андрей.

Рада нахмурилась, прислушивалась к закипающему гневу в сердце возлюбленного.

– Скоро увидишь, – произнес мрачный князь, поднимая взгляд к небу цвета обезумевшей скуки.

– Мир скоро рухнет, – произнес он пересохшим ртом.

– Значит, создадим новый, о Адам! – И Рада сжала его еще крепче.

* * *

До сих пор едва ли найдутся слова, чтобы описать, что творилось под куполом Чертова Круга в ту ночь. Адам и Саломея стояли раскрыв руки и слышали, как сам воздух бьется от криков. Осколки впивались в кожу. В ушах стояла трескотня сотни крохотных крылышек, они гудели целым роем. Невидимые птицы громко шумели, но не настолько, чтобы заглушить сердца. Красный фонарь умолк и больше не касался горячей кожи любовников. Медленно и робко подступал обычный золотой свет от электрических ламп. Осторожно лучи скользили по сцене, на которой несколько мгновений назад змеи терлись холодными телами о белые ноги Саломеи. В воздухе стоял запах пыльной корриды. То, что плясало на сцене, жило одним единым цельным существом. Нечто, похожее на быка на корриде, на судьбу несчастного зверя. Каждый отчаянный яростный рывок может быть последним, может стоить чьей-то жизни. Крови пролилось много – зрители в ужасе взвизгивали, видя, как белоснежные воротники и блузы оросились черными каплями, и вот стоило искусственному свету едва-едва коснуться зрителей, как все растворилось, растаяло. На всей сцене – ни пятнышка. Ни пятнышка на Адаме и Саломее.

Короткое оцепенение публики сменилось бурным гулом. Не то радовались, не то смеялись – возлюбленные не могли различить. Что точно стало ясно – толпа разрывала глотки. Адам и Саломея переглянулись и крепче взялись за руки. Их души возносили одну молитву, которая вскоре была услышана.

Из мрачной ложи раздались медленные аплодисменты. Саломея выпустила руку Адама, бросив ему напоследок короткий взгляд. Перепрыгнув через барьер, она шаткой походкой, точно спросонья, побрела прямо по рядам зрителей. Белое льняное платье не по фигуре мялось и нелепо задиралось, но Рада продолжала упрямо лезть вперед и вверх, к мрачной ложе. Как паук, она взобралась наконец к заветному глубокому бархатному креслу с дополнительными подушками, чтобы возвысить Кормильца еще более. Рада встала на колени и, переводя дыхание, не сводила с него безумных глаз.

– Проси же, дочь, – велел Кормилец.

Белые руки сжались в кулаки и закрыли рот. Лишь через несколько мгновений хватило сил приподняться и что-то робко прошептать на ухо отцу. Кормилец слушал, медленно покачивая огромной головой. Взмахнув рукой с короткими крючковатыми пальцами, он приказал тотчас же исполнить желание своей любимицы. Слишком крупная для остального тела ладонь раскрылась. Лицо Рады вспыхнуло неистовой радостью. По-детски восторженно она закрыла рот руками, не веря собственным глазам. Она не то подобрала несколько зерен, не то лишь сделала вид – людскому взору не дано знать разницы. Поклонившись в пол, Рада победоносно вскинула руку над головой и помчалась вниз, скорее за барьер, скорее к своему Адаму.

* * *

Полянку окружали грибы. Рада предалась чувству, которое неслось по всему телу. Она словно была брошена в бурлящую горную реку. Потоки били со всех сторон, вытачивали из души органы, которым нет названия. Жадные и голодные, они ловили сигналы или то, что ловили, причисляли к сигналам, расписывали, наделяли смыслом, жизнью. Рада и раньше умела дышать, но лишь теперь поняла, зачем все это. Она ужасалась прошлой жизни без нового уровня чувств. Все тело обдало силой, неведомой по ту сторону. Дрожь пробежала по всему телу, пальцы ног подминали траву. Разжав ладонь, Рада увидела семь зернышек. Медленно опустившись на колени, она стала рыть мягкую землю, и Андрей, через силу сбрасывая сонливость, принялся ей помогать.

– Зачем мы это делаем? – спросил он.

– Чтобы могли вернуться, – ответила Рада.

* * *

Полянка разрасталась день ото дня. Каждый раз, когда двоим становилось тесно и приходилось шагнуть за круг, граница отодвигалась. Куда бы ни ступала нога, она всегда приземлялась внутри круга.

Вскоре тут стало достаточно места для дома. Он не подчинялся той геометрии, которую учат по ту сторону. Двери открывались внутрь или наружу, слева направо или справа налево, в зависимости от того, с какой стороны к ней подойти. Окна всегда выходили на солнечную сторону, когда хотелось любоваться погожим деньком, и всегда были закрыты, когда хотелось сидеть в темноте, как сверчки. Они лежали на холодном полу летом, а зимой пол был деревянным и теплым. Да и вообще смена погоды была подслуживанием долгожданным гостям.

Счастье бежало, как бегут босыми ногами по песку, распаленному жарким солнцем. Бегут с радостью и смехом, и все же ноги резко поднимаются, и если стоять на месте чуть дольше секунды – начнет жечь. Рада и Андрей знали, что со временем и впрямь стоит обходиться жадно и по-варварски. Они хватали огромные его куски, плохо жевали, глотали целиком, и не успел рваный комок опуститься в глотке – уже отгрызали следующий.

Они были счастливы. Границы расходились все дальше. На одной из прогулок Рада упала на колени, и юбка тут же чавкнула. Они вспомнили это место. Здесь зарыты семена Кормильца.

Рада принялась, как слепая, рыскать по земле, будто обронила бусинку или сережку. Она искала, и у Андрея не хватало духу отнять руки от земли. По мере того как Рада трогала землю, липкую и вонючую, все больше хмурила лоб. Ее тошнило, и затылок загудел так, что Рада не смогла сдержать безумного крика. Как умалишенная, она вскинула глаза на резко опустевшее небо и кричала, мучаясь, и мучая любого, кто услышит.

Андрей не жалел ни сил, ни крови, чтобы унять ту боль, которая раздирала Раду. Обезумев, она билась о стены, крошила камнями свои пальцы и зубы. Андрей всегда был рядом. Внутри у него что-то умирало от каждого пореза, от каждой раны, которую Рада наносила себе. Она пила и не могла напиться – ее рвало чем-то едким и шипящим. С хрипом она раздирала горло, обезумев от жажды. Андрей открыл ей свое сердце и дал испить прямо из него. Она пила прямо из распахнутой груди, как нектар из распустившегося цветка. Только это и смогло вернуть любимую.

С тех пор Андрей изредка бросал взор на клочок гиблого мертвого болота, воняющего хлором и удушливой гарью. Мысли сердца, столь часто спорящие меж собой, тут сошлись в мирном и твердом согласии: этого места больше нет ни для Адама, ни для его Саломеи.

Рана на груди медленно затягивалась. Рада ухаживала за князем, порой играя с ним, как с мальчишкой. Однако ответной игривости приходилось ждать долго. Бывало, день, два, а то и больше Андрей не мог ни улыбаться, ни смеяться, ни шутить. Если бы Андрею вновь пришлось отдать свое живое сердце ради своей Саломеи, он отдал бы не задумываясь. В звенящей тишине он прислушивался к тому, что осталось в груди, пробирал пугающий холод. В этой обители, куда они с Радой сбежали от всего мира, не оставалось места угасанию, как нет места греху в райском саду. Откуда же это осеннее угасание в его груди? Неужели отчаяние с того, другого, неправильного, порочного и скверного мира просочилось? Адаму ни холодно, ни больно. Ему страшно отыскивать где-то там, внутри, осколки, оставшиеся от былой жизни. Упрямо и гордо князь просто отмахнулся от тени прошлой жизни. Теперь он здесь, с Радой, со своей Саломеей, под солнцем с радужным нимбом.

Счастливые супруги продолжали радоваться солнцу, которое поднималось не слишком рано, чтобы не нарушать сладкого сна, ложилось не слишком поздно, чтобы земля, тела, дом, мысли и сердца успевали остыть.

И вот в один из таких моментов, когда круг остывал, купался в серебряном мраке, Рада прогуливалась. Ноги сами нашли топкое место, где были зарыты семена, и в ту ночь с уст сорвался тихий крик, глухой, сбитый, какой-то неправильный, что-то шло не так. Из земли показались ростки. Рада рухнула на колени, испытывая необъяснимое раскаяние. Согнувшись в земном поклоне, она на ощупь поняла, как земля успела просохнуть. Все еще веяло сладким удушьем гнили, и едва ли запах вообще можно вывести. Семь ростков выглядели жалкими скелетиками, которые только-то формируются в утробе и уже неправильно наметили сердце и сосуды. Скрюченные уродцы тем не менее выбрались из небытия, из мрака вырвались к свету. Значит, этим выродкам хватит упертости не сдохнуть ни в засуху, ни от морозов. Ростки были самыми уродливыми в этом кругу, но почему-то в них и затаилось больше всего жизни. Их жалкий иссушенный вид живописно являл бледной луне и Раде, что жизнь стоит того, чтобы за нее бороться. Оттенив все податливое, что возникало само собой здесь, внутри круга, эти ростки растворили купол, которым была накрыта Рада, точно заветный приз в этой мошеннической игре с тремя стаканами.