Аня не умела утешать словами. Даже если бы каким-то чудом правильные слова пришли на ум, какой в них толк? Она просто мягко взяла Женю за руку и покачала головой.

– Спасибо, – шепнула она, едва пошевелив губами, надеясь, что он поймет.

Воронец все понял. А если и не понял, все равно улыбнулся. Может, он просто был рад держать ее за руку. Аня открыла запястье. Старые укусы цвели с прошлого года, с позапрошлого. От них исходил тонкий губительный аромат чего-то едкого, дымного. Цвет манил, но Воронец отверг приглашение. По лицу пробежала потерянная тень, глаза непонимающе забегали. Он убрал руку ниже, но крепче сжал ее.

* * *

В «Волге» они ехали втроем: Аня, Рада и Воронец. Они взяли след и ехали на запах соли и жар солнца. Им не нужна была карта. Воронец освоил в полной мере, как ездил Матвей. Можно не переживать, что пропустили поворот. Скоро будет еще, а если и не будет, значит, тут всего одна дорога. Ни правильная, ни неправильная, просто одна-единственная. Тапок в пол и вперед. Вдоль шоссе, как шаткий забор, встречались автостопщики. Кто с чем, и все как один – твари, за версту пасет. С губ яд так и капает.

– Чуют, что Москва нынче ничейная, – замечала Аня, видя автостопщиков. – Дави, – приказывала Аня.

Воронец осуждающе поглядел и никого давить не стал.

– Они все еще чувствуют голод? – спросила Аня.

– Может, уже забыли, каково это – жить без жажды? И урчат животами так, по привычке.

– Значит, все зря? – мрачно вздохнула Аня.

– Нет, – твердо молвила Рада, положив руку на плечо дочери. – Не зря.

* * *

Машина остановилась у дома, но в калитку зашли лишь двое: Рада и Воронец. Аня вырвалась из машины, будто ее держали насильно, и побежала по пыльной дороге скорее к морю.

– Куда это она? – спросил Женя, глядя Ане вслед.

– Проверить подсолнухи на берегу. С детства в это играет, – ответила Рада.

– Почему вместе не могли доехать до берега? – недоумевал Воронец.

– Ане надо побыть одной. Не обижайся, ей никто не в силах помочь. На берегу останется в лучшем случае разбитая банка, ржавый бидон и шелуха. Сколько бы раз она ни приходила, никогда не находила оставленные живые цветы. Ты ей ничем не поможешь в таком состоянии.

– В каком?

– Пустом, – бесчеловечно сухо ответила Рада.

Воронец почувствовал, будто его толкнули в грудь и та вогнулась, как у куклы. Он в ужасе метнулся в сторону, прижался спиной к дому, медленно выправляясь. Увидев смятение и испуг, Рада смягчилась. Ее теплая рука скользнула по плечу, черные глаза наполнились тихой заботой.

– Ты обрел смысл в Чертовом Круге, – шептала она. – В плену этой шарманки сложно и помыслить, что вне его стен что-то есть.

Сбитое дыхание выравнивалось, как дикий зверь, принявший в укротителе нового хозяина.

– Я знаю, – горько улыбнулась Рада. – Мне тоже пришлось через это пройти. Ни ты, ни я не бежали из ада. Чертов Круг был нам домом, большим и счастливым. Там расправляются крылья, которых не существует ни у одной земной твари. Жизнь за пределами дома – бремя, внутри же Круга воздух смешан с медом грозовым криком. Чертов Круг был больше, чем время и место, больше, чем удовольствие или призвание. Больше, чем жизнь. Но мы оба знали: он не терпит чужаков. А мы отдали чужакам свое сердце. Пришло время выбирать, и выбор сделан. Что же теперь?

Вопрос выбил Воронца из полусна, транса, в который вогнал сумрачный голос.

– Возможно ли вновь обрести дом? Который будет больше, чем все до этого? – рассеянно спросил Женя.

Так много в голосе наивной надежды. Какой-то нелепой. Рада улыбнулась, пожала плечами.

– Я пыталась, – честно призналась она. – Не вышло.

– Ну, я тоже попытаюсь.

Рада вновь добродушно улыбнулась, со свистом выдохнула, прищурилась. Черные глаза утопали в глухом бархате.

– Удачи, Женя, – сказала Рада, сложив руки на груди.

* * *

Цветение в этом году доказало, что рай все-таки существует, и на землю упал отголосок великой царской щедрости. Аня подняла заплаканные глаза к небу. Сверху лилось беспредельно много света. Бывает хорошая погода, когда кажется, что впереди много времени. Бывает, когда кажется, что каждый миг чего-то стоит. А тогда над садом, над домом, над морем расстилалось небо, которое делало каждый миг бесценным сокровищем, каждый удар сердца, каждый горячий глоток пьянил. Сама жизнь дурманила, и они неуклюже танцевали на раскаленной дорожке. Воронец разбил орех старым молотком, и осколок отлетел Ане в глаз, оттого она и подняла голову наверх. Воронец осторожно оттянул веко, вытащил скорлупу. Он смотрел виновато, а затем тоже поднял голову к небу.

Это был особый летний день. Ветер нес с моря ценнейшие дары и щедро разбрасывал повсюду. Они проникали потоком под одежду, щекотали кожу, особенно влажные от пота и воды спину, затылок, виски, впадинки. Они горели на каждом камне, сочились в каждом кусочке медовой дыни, кислой смородины, малины с червячками. Ветер нес саму жизнь. И они ее пили сполна.

– Наша жажда теперь другая, – говорила Аня, сплевывая шелуху.

– А может, она всегда была именно такой. И все, что нам нужно, – это соль и солнце, – ответила Рада.

Воронец сидел молча, чистил семечки, но не ел. Спустя десять минут начистил четверть пакетика и протянул Ане. Та улыбнулась и съела все зараз. Рада осталась в тени виноградных лоз, отпустив дочь и Воронца на море. Не добежав до берега, Аня дала себе волю, подставила грубую щетинистую шерсть солнцу. Точно выбивая из ковра старую пыль, она терлась, бодалась о деревья. Зубы впивались в коренья, счищая многолетнюю гниль. Воронец стоял по колено в воде, брызгался, свистел резвой зверюге, не слыша собственного голоса. Долго звать не пришлось. Через несколько мгновений Воронца завалили на спину, придавили тяжеленными лапищами. Он лежал на глинистом дне, чувствуя будоражащую близость с чудовищем. Толчок в грудь, и Аня отступила. Когда Воронец вынырнул, отряхнул волосы, понял, насколько все-таки вода горячая. В ней толком не охладиться, несколько мгновений – и жара снова налегала. Они барахтались как дети, кидая друг в друга сухим и мокрым песком, сражались на палках (недолго, когда Аня начала проигрывать, она вырвала палку Воронца зубами и перегрызла в один миг).

– Мы счастливчики, – сказала Аня. – Нам есть куда вернуться.

Воронец подскочил как ошпаренный. Слишком много слов разом и кубарем хотели вырваться изо рта, но получилось просто ведро крабов, и в итоге раздалось восторженное мычание. Женя замахал руками и указал на каменный выступ.

– Что ты делаешь? – спросила Аня, не понимая, зачем они волокут корягу.

Воронец гаркнул что-то в ответ.

– Ладно! – посмеялась Аня.

Наступил час безумного ваятеля. Воронец нырял, зачерпывал глину, тащил к камням, к уродскому шалашу, который они возводили с Аней. К слову, она быстро втянулась и догадалась, в чем дело.

– Тогда наверх надо побольше сухой травы и коры, – сказала она, щурясь от палящего солнца.

Радости Воронца не было предела, он крепко ее обнял, приподняв над землей. Смех и крик схлестнулись с плеском моря. Они оба вынырнули, прихватив столько глины, сколько хватало рук. У них цвело одно безумие на двоих, и вот у утеса вырастало нечто, похожее на шалаш из палок.

– Как думаешь, далеко его видно? – спросила Аня.

Воронец пожал плечами, протянул руку. Они отплыли от берега и довольно скоро потеряли уродский маяк из виду.

– Это потому, что день, – говорила Аня, выжимая длинные смоляные волосы.

Женя лежал на песке раскинув руки. Глаза закрылись сами собой из-за солнца.

– Вот ночью, если будет видно огонь, тогда еще туда-сюда, – вынесла вердикт Аня.

Воронец бросился в нее песком. Она в ответ озверела и принялась гонять его по берегу.

– Стой! – не слыша собственного голоса, заорал Воронец.

Как Самсон, длинноволосый и смелый, Женя разнял пасть зверя, вытащил едва живую, перепуганную и перетрепанную чайку и отпустил несчастную птицу на волю.

Тогда Воронец сам стал добычей, да он и не был против. Аня ловила на суше и на море, на песчаном утесе, на той стороне, где берег становится каменным, где еще так легко напороться со всей дури на морского ежа. Так они загнали друг друга к закату. Грязные и соленые, они шли домой, чуть прихрамывая (никто из них не признался, что все-таки наступил на морского ежа, значит, причина в чем-то другом).

Калитка жалобно заскрипела, как больно душевная нянюшка, которая не спала даже в такой поздний час. Но час не был слишком поздним. Каждый миг этого лета был своевременен, велик, торжественен. Если днем лилось золотое торжество, громкое, со смехом, визгом, брызгами, расколом ореха, шипением масла, рыком от удовольствия, то с наступлением темноты наступало торжество серебра. Тихие разговоры с прикрытыми веками, ровный стрекот цикад, паутинка с капельками, пугливые мокрицы, сопящий ежик в саду, молчание о сокровенном, наслаждение бальзамом после зноя, прикосновения.

* * *

Насекомые еще до рассвета начали громко стрекотать. Воронец же проснулся не от писка, а от очередного досадного укуса. Полусонный, он поднялся на ноги, отряхнулся от земли, сорнячков-паучков, взял Аню на руки и занес в дом. Сетка на двери захлопывалась на магнитики. Они исправно щелкнули, возвещая, что все в порядке и комарья в доме не будет, но Воронец не слышал и этого.