Так они и просидели до того самого часа, как время начало меняться. Облачные медведи медленно плыли по малиновому небу. Клочки вечернего зарева доносились до Ани и Воронца сквозь бреши в лозе.

– Неужели это никогда не закончится? – бормотала Аня.

Воронец сглотнул, заламывая пальцы. У него ответа не нашлось. Да и не только у него. Он мог просто быть рядом. Аня подняла голову, как лунатик, почувствовавший холодное прикосновение лунного света. Медовый взгляд уставился вперед, на белую стену сарая. Воронец не сопротивлялся, когда Анина рука взяла его за запястье, подняла ко рту. Подбородок дрожал. Воронец отвернулся, чтобы не смотреть, не смущать.

«Если дело и было в Кормильце, в них течет его же черная кровь», – думал Воронец.

Память о черте пробудила ярость в душе. Аня рыкнула, набросилась, придавила лапами. Когти впивались, но не рвали плоть. Скорее, зверь навалился всем телом, перекрыл горло. Горячее дыхание доходило до лица Воронца. Долго сопротивляться не мог, и рассудок начал угасать. Последнее, что успел уловить засыпающий разум, – к калитке подъезжали колеса «Волги», и когти зверя застучали по каменной плитке.

* * *

Вздрогнув от резкого пробуждения, Женя сразу ощутил, как кто-то зажал ему рот. Первый приступ испуга утих, когда из мрака выплыло лицо матери. Лицо скрывали черные волосы.

– Тихо, тихо! Это я, – прошептала Рада, отнимая руку ото рта.

Мальчик сел в кровати, переводя дух.

– Я просто зашла попрощаться, – сказала Рада, садясь на край кровати.

– Ты куда? Не уходи! – Женя вцепился в юбку мамы, но она нежно и любовно отняла ее.

Рада тихо посмеялась в ответ. Мрачные глаза горели мягкой заботой.

– Куда ты уходишь? – беспокойно спрашивал Женя.

– Вы разорвали Чертов Круг. Мне теперь не выжить.

– Мама, мама! – Мальчик крепче сжал юбку.

Невыплаканная горькая боль, которая была старше его самого, закипела на сердце. Рада вновь отняла его руки.

– Ей не зацвести. Вокруг меня всегда тень. Пока я рядом, ей не дотянуться до солнца. Спасибо, что предал меня, а не ее.

– Я никого не предавал! – Воронец закрыл уши руками и горько заплакал.

На ладонях еще оставалось немного тепла, которое он так долго ждал от тех, ненастоящих пластиковых рук. Мама встала, ушла, оставляя черные слезы на досках. Видимо, наступила на разбитое стекло.

– Не уходи, не уходи! Нет, только не снова! – Женя побежал следом.

Теперь куда больнее терять. Он бежал со всех ног, маленький домик стал вязким, как карамель. Женя не дал этому сну утопить себя, насилу и через боль он вырвался.

Первый глубокий вздох пьяняще ударил жизнью в кровь, но вместе с тем под ребра точно наставили игл. Каждое новое шевеление грудной клетки причиняло немыслимую боль, от которой темнело в глазах. И даже сквозь это помутнение Воронец все видел. Он стоял на крыльце, всем телом навалившись на дверной косяк. В саду зверь слизывал с костей плоть. Земля впитывала кровь Рады Черных, дочери Кормильца.

* * *

Пальцы с обгрызенными заусенцами и сломанными ногтями вынули косточку из вишни. Мякоть упала под ноги, косточка отправилась в рот, заскрипела на зубах. И так с каждой подобранной с земли вишенкой.

Воронец отложил лопату, прислонил к стене сарая. Аня проглотила косточки, они больно проскользнули в горло, сбив дыхание. Она едва не поперхнулась. Пришлось ударить себя кулаком в грудь. На глазах выступили горячие соленые слезы.

Воронец отряхнулся от земли, прислонился к сараю рядом с лопатой. Он не мог перевести дыхания. Он глядел на чернозем. На каком-нибудь асфальте кровь была бы видна. На бетонном полу, на ламинате. А земля жадная, не оставит ничего, ни капли, даже просто на память. Женя хотел помнить Раду. Хотел помнить ее правдивую, живую ложь, ее родные прикосновения чужой знакомой руки. От Рады исходило черное пламя, об которое хотелось греться. В ней боролось слишком много жизни, чтобы умереть где-то на асфальте или ламинате. Правильнее отдать черной жадной земле.

– Уйди, – сказала Аня.

Воронец заметил краем глаза, что его о чем-то просят. Женя мотнул головой, боясь оставить в одиночестве не то Аню, не то себя.

– Дай мне с ней попрощаться, – уже требовала она.

Воронец боялся одиночества. Руки грязны от ненасытного чернозема, который однажды пожрет всех. Сад – единственное место, где мир существовал более-менее полно. Воронец оставил половину себя за Чертовым Кругом и не был уверен, что, если выйдет за калитку, от него самого что-то останется. Но Воронец видел пустое ревущее отчаяние в глазах Ани. В них уже ничего не осталось. Если Женя был в ужасе от предстоящей битвы с пустотой, то Аня уже вела эту битву, и если Воронец останется – она проиграет.

– Я буду рядом, – произнес Воронец и направился к калитке.

Аня неподвижно сидела под вишней, поджав под себя ноги.

«Проводишь меня?»

Аня держала веки полузакрытыми. Боялась спугнуть сон, ведь знала: он больше не повторится. Вот она и вела маму под руку. Тут идти совсем недалеко. Рада знала эту дорогу. У обеих на сердце оставалось много желчи, огня, любви и нежности друг к другу. Ни одна не скажет ни слова. Слишком короткая прогулка. Проще и не начинать. Они шли мимо поля. Аня хотела, чтобы это были подсолнухи – ее любимые цветы, но откуда им тут взяться? Тут и солнца нет, и цветы не будут знать, куда смотреть, за кем следовать. Вот и все. Пришли. Рада, точно чувствуя, что Ане не хватит духу отпустить, сама отняла руку.

– А кто проводит тебя назад? – спросила Рада.

* * *

Сперва Воронец боялся, что вернулся раньше, чем следовало, но уже у калитки с ужасом понял: он опоздал. Он пытался взять след, но тщетно. Земля отвечала как ленивый заспанный сторож: ничего не видела, ничего не знает. Воронец вбежал в дом, перерыл все вверх дном, срывал занавески, метался, рвал волосы. Он был готов разорвать себя изнутри, отыскать те органы, которые были, точно были при нем! Ну почему там, на сцене, мог видеть, слышать, мог вобрать в себя каждую вибрацию, каждый тонкий слой, играть с ними, складывать рюши, а теперь он слепой безумец, бьющийся о стены? Воронец обошел кругом весь участок, остановился у входа на виноградник. На гроздьях уже сморщился и потемнел изюм, хотя еще не время даже просто зрелости.

– Резкие морозы подсластили их, – раздался голос, резанувший слух как скрип.

Воронец обернулся. Сердце лихорадило от горя и отчаяния. Оно хотело поверить и в то, что это Матвей, и в то, что какой-то призрак принял его облик. Единственное, в чем Женя был уверен, – с этой нечистью нельзя проиграть. Впервые на кону стоит что-то настоящее.

Действующие лица:

Матвей (Пророк)

Воронец

Место действия:

Дача Черных. Сад.

Воронец. Что ты хочешь?

Матвей. Теперь ничего. Все на своем месте. Все беглецы вернулись восвояси. С одной стороны, жаль, что твоего места больше нет и негде выступать. С другой – давай не делать вид, что вы были под крылом Кормильца, а не на цепи? Впрочем, такие тонкости оставим. Они, как и многое, утратили смысл. Ты не будешь выступать – потому что негде. Ты все забудешь, будешь жить как и прежде. Забудешь о том, что когда-то слышал. Что ты так смотришь? Это как отнять у человека возможность летать. Он просто будет жить, уверенный, что крыльев-то никогда не было и не положено. Многие так и живут, представляешь?

Воронец. Верни ее. Верни Аню.

Матвей. А что ты дашь взамен?

Воронец (пауза, потерянно смотрит по сторонам, резко щелкает, указывает на Матвея, не поднимая взгляда): Она не беглец.

Матвей(на мгновение сквозь невозмутимо-надменное выражение лица проступает досада и раздражение, в следующий миг фасад вновь возвращается.)

Воронец. Она родилась в этом мире. Твой суд требует справедливости? Я свидетель, и я помню. Я не выберу забвения.

Матвей (перебивает на полуслове). Тогда обменяем. (Нарочито небрежным тоном.) Память о гадюке и суке, которые разрушили твой дом. Чертов Круг был создан, чтобы твари могли чувствовать себя живыми в полной мере. Больше этого места нет. Теперь ты будешь тварью средь людей, лишенный голода.

Воронец. Может, если я был наполнен, как ты, Кормилец, Клоун, как были наполнены гадюка и сука, я бы согласился.

Матвей. Ты маленький ребенок. Ты ушибся и продолжаешь дальше бегать. Но скоро болевой шок пройдет, и ты поймешь, что есть боль, несовместимая с жизнью.

Воронец. Оставь эти проблемы будущему мне.

Матвей. Ни у тебя, ни у тварей нет никакого будущего.

Воронец. Я оспариваю твой приговор.

Матвей. Я не могу ее вернуть. Но могу предложить тебе спуститься. И убедить вернуться. Если она того захочет.

Воронец. …То есть… либо я остаюсь здесь и теряю память… либо спускаюсь?

Матвей. И она решит вашу судьбу. Если у нее самой осталась воля к жизни, ты ничем не рискуешь.

Воронец. …Идет.

* * *

Лес хмурился суровее, мрак стелился гуще. В воздухе стояла сырость ведьминого склепа. Воронец искал там, меж деревьев, золотые глаза.

«А если они изменились?» – с ужасом подумал Воронец.