Женя осторожно уложил Аню на диван, хотел укрыть, но даже уползающие за ночью сумерки не скрыли ничего. Воронец стоял, не в силах пошевелиться. Руки сжимали старое тонкое покрывало.

– Что-то не так? – раздался голос совсем рядом.

Воронец поднял голову, и внутри ожило что-то глупое и наивное. Мысли стали короче, проще. Он снова был мальчишкой. Он не помнил, чего именно испугался, но на всякий случай сжал руку матери крепче. Черный взор Рады зачаровал. У Воронца не осталось ни малейшего сомнения: перед ним его мать.

– Я что-то видел… – недоверчиво пробормотал он.

– Что именно? – Рада опустилась перед ним на корточки.

Бледная рука погладила по щеке, коснулась лба. Черные брови озабоченно дрогнули.

– Ты не заболел, сынок? – нежно забеспокоилась Рада.

Голова шла кругом, силы покидали Женю. Почему-то на сердце осело так много пустого ноябрьского холода. Непримиримый сучий мороз, когда уже зуб на зуб не попадает, а снега не видно и еще не зима, где-то даже есть листья. Вот смотришь на них, а у самого коленки трясутся от этого дубака. И одет-то тепло, но знобит, как в последний раз. В такие дни все примешь на веру, даже самое злое, самое страшное. Да разве мальчишку легко запугать? Нет, нелегко! Он мигом залезет на пыльный чердак, где видели скорпиона, на стройку, где бродят бешеная свора и злые бомжи. Нет, Женьку черта с два запугаешь. Оттого и не по себе: что-то страшное сказали, что-то про них с мамой. И хоть разум забыл, сердце продолжало трястись от жути, хотело разрыдаться, но глаза оставались сухими. Последнее дело – плакать на такой стуже. Мальчишка упал в объятья мамы, и та крепко-крепко обняла свое дитя в ответ.

Мама рядом, он никогда не отпустит. Живая и теплая. Кажется, Женя начал вспоминать забытый сон. В нем мама умерла? Или просто похолодела, ей просто нехорошо, все вернется, вот, вот, уже вернулась! Вот же она, Женя чувствовал ее объятья, способные растопить, развеять, укрыть, приласкать, защитить, смягчить, убаюкать. Она рядом, и он не отпустит, никогда и ни за что.

– Я так устал, – сонно забормотал Воронец.

– Конечно. Столько играть, конечно, устанешь! – ласково и тихо смеялась мама.

Теплый поцелуй растаял на виске. Клонило в сон слишком сильно. Мальчишка и пытался что-то пробормотать, но это был детский сомнамбулический лепет. Он сам не заметил, как в один миг одеяло и подушки прильнули к нему, как мягкие коты, замурлыкала колыбельная. Мать мягко гладила его ладони, и когда Женя уснул, поцеловала крохотные ручки.

– Ты смог расколдовать этот мир. Но я родом из другого, – прошептала мама, выключила свет, вышла и закрыла дверь.

* * *

От удара какой-то палкой в лицо Воронец подскочил в кровати, рухнул на пол, схватился за глаз. Не слыша, каким ором и матом покрывал все кругом, Воронец отполз в угол и, едва первый приступ паники отступил, огляделся уцелевшим глазом. Он чудом не поранился, оказавшись в куче битого стекла. Везде на полу скалились осколки. На кровати сидела взъерошенная чайка.

– Я тебя знаю! Это же ты? – неуверенно спросил Женя.

Птица кивнула. Да. Это была та самая чайка, которую Воронец вынул из пасти Ани.

– О нет, где она… – Воронец тут же поднялся на ноги, опираясь о стену и все еще переводя дух.

Чайка, видимо, ждала хоть какой-то благодарности. Она величаво промаршировала до окна с выбитым стеклом, вспрыгнула на подоконник, как-то слишком надменно для ободранной птицы посмотрела на Воронца.

– Спасибо, что разбудила, – положа руку на сердце, поблагодарил Женя.

Наверное, птица крякнула или что-то вроде того. Воронец видел лишь, как открылся клюв. Чайка улетела, Воронец поспешил на крыльцо. Как только выглянул, вся память больно и сразу вернулась. Ноябрьский озноб накатил с новой силой, ноги подкосились. Воронец оперся о перекладину, перевел дух и даже улыбнулся Ане и Раде, которые заходили через калитку.

«Не сейчас… пока она рядом, я ничего не смогу сделать…» – отчаянно пронеслось в голове Жени.

Кулак сжался от немой злости и невысказанной боли. Спереди шла Аня, за ней Рада. Чайка сидела на крыше. Кажется, снова крикнула. Откуда знать?

Воронец дождался, когда поравняется с Радой, и взял ее за руку. Рада остановилась, удостоверилась, что дочь прошла вперед, и лишь после этого посмотрела Воронцу в глаза. Женя не сводил взгляда испуганного потерянного мальчишки, который обознался.

– Я буду беречь ее, если будешь беречь меня, – произнес Воронец, сам не зная, орал ли на всю деревню или вовсе не издал ни звука.

Может, и то и то одновременно. Уже такое проворачивал в Чертовом Круге. Но теперь же они не на сцене, не на репетиции. И репетиций больше не будет, ведь не будет и представления. Стало быть, все это еще тупее, чем казалось на первый взгляд? Глупость, глупость, глупость! А Жене на большее и нечего было уповать. Он слишком привык полагаться на глупости. Пожалуй, больше ничего он и не умел. Если получится, Женя обещал, клялся научиться чему-то еще, обещал, что, если повезет, больше не будет надеяться на удачу. Глупое обещание, ведь именно когда проскочишь, веришь, да притом втройне! Женя боялся, что Рада отпустит руку.

– Помоги ей цвести для меня. И тогда дам все, что давал Чертов Круг, и даже больше, – прошипела гадюка.

* * *

– Мне кажется, он не только глухой, – сказала Аня.

Гамак снова скрипнул: Рада свесила ногу и качалась, едва касаясь кончиками пальцев каменной плитки. Аня сидела на крыльце, сильно сгорбившись. Голова опущена вперед, локти уперлись в колени. Она походила на черновой каркас здания, который уже пошел не по плану, если план вообще когда-то существовал.

– С ним что-то случилось, – добавила Аня.

– Нам всем нужно будет научиться жить без Чертова Круга. Без чертова гнета, без чертовых подарков. Ему хватило гордости сделать выбор, хватит ли сил жить теперь с последствиями?

Аня нахмурилась, приложила сложенные руки к подбородку.

– Что-то случилось, – повторила Аня, прикрыв веки.

Рада снова качнулась, убрала ногу в гамак.

– С нами со всеми, – ответила она и дала полуденному сну завладеть разумом.

* * *

Аня закрыла калитку, все еще маша маме вслед. Воронец выждал, когда «Волга» скроется, и не смел пошевелиться. Он не прислушивался. Не знал, как назвать это завороженное чувство, с которым улавливал дрожь, пыль, ветер, душный выхлоп уже за километр от дома. Прислушивался, но каким-то иным органом. Уродливая часть тела, криво пересаженная, которая не должна и не могла прижиться, но назло всем прижилась. Возможно, здесь замешана чертова сила. Теперь, когда круг разорван, чары начнут спадать. Ну и пусть. Главное, что Рада уехала.

Воронец очнулся. Аня ничего не заметила, выглядела слишком усталой и просто прошла мимо, залезла в гамак и свернулась в позе эмбриона. Воронец подбежал к ней, застыл в паре шагов. Слишком бледная и худая, в этом колорадско-рыжем купальном топе и черных джинсовых шортах. Тонкая кожа обнажала швы поперек всего тела. Раньше швы так не бросались в глаза. О причине догадывался, и от этого становилось страшнее.

Озноб вновь окатил с ног до головы прямо посреди знойного полудня. Женя сел на крыльцо, боясь попросту рухнуть на каменную плитку и разбиться в кровь. Лихорадка была на пороге. В голове раздался пронзительный крик чайки. Аня даже не открыла глаз, а Женя подскочил на ноги, борясь с судорогой в икре, пересилил себя, метнулся к погребу. Дверь вынес с ноги – чего там выносить-то? Замок скорее так, для виду.

Скатившись по лестнице, Женя огляделся в погребе. Тысячи уродцев, бликующих на стекле, дразнили, повторяли каждое движение. Одна из бутылок не успела покрыться пылью. Ее закрыли только вчера. Воронец откупорил, вдохнул аромат. По стенкам плескалось черное солнце, которое ждет не поклонов, но надрывного крика, который станет последним, который уничтожит все.

Аня все это время лежала в гамаке. Перед ней возникла фигура Воронца, бросила тень.

– Что ты хочешь? Я сплю, – еле слышно пробормотала Аня.

Воронец вновь настойчиво протянул бутылку. Аня свесила ноги, коснулась земли. Понюхала вино. Руки крепче сжали сосуд.

– А это еще как так? – спросила Аня.

Игривая улыбка обнажила кривые зубы до самых десен.

– Вот же на… – Она снова принюхалась.

Воронец стоял и беспомощно ждал, когда на Аню обрушится горькое осознание. Аня припала к бутылке. Несколько глотков, чтобы распробовать. Она все поняла, лучше, чем Воронец, что в том вине, что в каждой бутылке погреба. Память таяла с каждым горячим глотком. Реки выходят из берегов. Глаза заблестели, из них полились соленые слезы. Бутылка выпала из дрожащих рук. Аня содрогалась всем телом, покачиваясь в гамаке. Рыдания вперемешку со смехом душили, руки сковывали, опутывали.

– Дело было не в Кормильце. Не в Чертовом Круге. Она не прекратит пить твою кровь, – произнес Воронец тихо-тихо, едва ворочая языком.

И хоть полыхающие безумные рыдания разрывали дрожащий от жара воздух, Аня слышала все, каждое слово, и отдала бы что угодно ради того, чтобы оглохнуть.

– Я выгрызу у них свое «завтра»! Выгрызу у солнца еще раз и снова! Я разорву круг, я разорву их все! Я выгрызу у них все!

Слепая от боли и ярости, Аня соскользнула с гамака, упала на землю коленом. Ни один осколок не впился в плоть. Испуганно она взглянула вниз. Воронец успел обхватить ее коленку, и тыльная сторона ладони легла на разбитое стекло. Аня испуганно отползла прочь от осколков, забилась в угол, где стена из виноградной лозы примыкает к дому. Женя пошел за ней, сел рядом, ожидая, что она метнется прочь либо… Воронец от растерянности затаил дыхание. Аня метнулась к нему, уцепилась за рубашку.